Да, я Ваша невестка, а что?

— Юнги! Юнги, подожди! Прости меня, я не сдержался! — обувшись со скоростью света, Пак рванул вниз по лестнице, пытаясь догнать старшего, но тот, кажется, решил начать тренироваться для олимпийских игр. — Милый, подожди, — Чимин выбежал на улицу и задыхаясь пошёл за женихом, что шёл мимо машины в какую-то неизвестную Паку сторону. — Ты куда? — розоволосый всё же догнал парня и обнял его со спины, уткнувшись носом между лопаток. — Не бросай меня, пожалуйста, я не переживу, умоляю. Родной, я так люблю тебя, пожалуйста. Я сейчас же вернусь и попрошу прощения. Юнги… — Что ты такое несёшь? — юноша развернулся и взял лицо Чимина в свои ладони, хмуря брови и сдерживая слёзы. — Мне стыдно, мне очень перед тобой стыдно и невероятно больно. Я хочу поехать домой на автобусе и остыть. Мы потом поговорим, хорошо? — Юнги прикусил губу, смотря на то, как младший, уже рыдая, быстро закивал, уложив свои ладошки на руки парня. — Не плачь, родной, тушь потечёт, — горько усмехнулся тот и пальцами собрал грязные дорожки с его щёк. — Похуй, — шмыгнул парень и уткнулся лицом в плечо жениха. — Прости меня. Я так сильно разозлился, мне стало так больно… — Минни, мы дома поговорим. Не один ты виноват, — прохрипел Юнги и провёл ладонью по некогда идеально уложенным волосам парня. — Поезжай осторожно. Я зайду в магазин за чем-нибудь крепким, ага? — И бумажные полотенца возьми, — шмыгнул он и, напоследок, клюнув парня в щёку пошёл к машине, всё вытирая слёзы. Всю дорогу домой Чимин не мог собраться и перестать уродливо хлюпать, вытирая солёные дорожки с лица, что так и норовили капнуть на белую футболку и загадить любимую вещь, на которую сейчас было всё равно. Несколько раз это чуть не вылилось в аварию, но в последнюю секунду перед тем, как проехать на проезжую часть на красный, сознание всё же возвращалось, и молодой человек с ухающим сердцем резко нажимал на тормоз, по инерции слегка подаваясь вперёд, и снова взрывался громкими рыданиями, ощущая себя абсолютно беспомощным. Нет, и не предполагалось, что знакомство будет похоже на типичное Рождество католической семьи из американских фильмов, но и того, что его и его чувства настолько втопчут в грязь, он не ожидал. Однако больнее было отнюдь не за себя, а за любимого человека, по которому асфальтоукладчиком прошлась родная мать. Чимин и представить не мог, насколько Юнги сейчас страдает, насколько ему стыдно, и это отсутствие любимого рядом добивало сильнее, чем непрекращающаяся сублимация произошедшего. Когда Пак зашёл в квартиру, слёзы уже подсохли, оставив лишь уродливые следы на щеках и футболке, и юноша, с пустым выражением лица кинув ключи на тумбочку, по привычке разулся, поставил аккуратно ботинки, повесил куртку на вешалку и прошёл вглубь, направляясь сразу же на кухню, прямиком к бару. Наивно предположив, что выпить полный стаканчик виски, а следом направиться в горячий душ — отличная идея, Чимин потратил около пяти минут, чтобы выровнять своё давление, и только после вывалился из ванной комнаты, упав на диван и прикрыв лицо ладонями. Так и остался лежать: с дурацким ободком на высушенных волосах, торчащих в разные стороны из-за отсутствия нормальной укладки, в чёрных шортах в мелкую от старины дырочку (кажется, они принадлежат Юнги) и в первой попавшейся толстовке с Дейдарой. Возможно, Пак бы даже уснул из-за ещё непрекратившейся тошноты и стресса, но прозвучал звук открывающейся ключ-картой двери, и юноша задержал дыхание, приготовившись уже просто, блять, ко всему. Плакал Юнги очень редко, а даже если и плакал, то предпочитал считать, что просто ссыт глазами. Нет, он никогда не считал себя альфа-самцом, никогда не пытался сдерживаться, но и плакать совершенно не торопился. Иногда хотелось, однако каждый раз парень считал, что подобным образом ничего не добьётся, да и вообще, когда слёзы помогали разрешить ситуацию? В повседневной жизни он очень старался быть рациональным, не тратить силы на пустые переживания — этому его учила мама, которая растила сына одна и приучала его с самого детства быть сильным, каким он и стремился стать в попытке отдать долг за её заботу о нём. Не расчётливым, но умеющим анализировать наперёд и видеть перспективы, не сухим, а экономно расходующим нервные клетки, но жизнь в миллионный раз показывала ему, что башни, которые он так упорно строил вокруг себя, были возведены из песка. Истерика из-за проваленных на фоне волнения экзаменов, осознание своей ориентации и нескольких последующих стрессовых попыток переспать с представительницами противоположного пола, абъюзивные отношения с парнем, который использовал пошатнувшуюся из-за разрушенных иллюзий идеального маминькиного сынка и идеального представителя общества психику Мина, решение повременить с университетом и работа не в самых престижных местах, кем придётся — всё это стало причиной того, что в какой-то момент Юнги решил отречься от всего, что было так ясно в его голове, причиной того, что он поддался наитию и отреагировал на такие очевидные домогательства взбалмошного мальчишки, что после самого великолепного секса в жизни Мина, долго плакал, обнимая парня и цепляясь за его шею. Причину, по которой Юнги продолжал видеться с этим парнем первое время, юноша списывал на то, что Чимин доступный и вполне себе неплохой вариант для поддержки физического здоровья, но спустя какое-то время Мин, остановившийся на секунду и попытавшийся проанализировать это иррациональное чувство, ожившее в нём после знакомства с младшим, Юнги понял, что просто нуждался в чём-то таком ураганном, бешенном, спонтанном, что самому ему весьма симпатично быть в вечной атмосфере опасной близости с ядерным реактором. Чимин стал его спасением, его дверью среди обломком затонувшего Титаника, и теперь Мин совсем без сожаления смотрел на то, как это закомплексованное, присосавшееся и совсем обледенелое нечто тонет навстречу к акулам или к чему там ещё. Этот наглый, не следящий за своим языком, но безумно тёплый и чувствительный парень был для Юнги стимулом к существованию, сделавшим его отчасти таким же иррациональным и сентиментальным, заставившим понять, что если захочется побыть слабым, этого не нужно стесняться. Поэтому сейчас Юнги совсем не стыдно того, что он время от времени промакивает лицо рукавом свитера, сидя в полупустом автобусе. Несмотря на все свои убеждения, Мин чувствует, что ему становится легче, чувствует, что сможет справиться с этой ситуацией, что ему обязательно поможет любимый человек, и жалеет только о том, что сел на дурацкий автобус, который едет гораздо дольше, чем хватает его терпения, чем ему достаточно для того, чтобы понять, как эгоистично он поступил, оставив Чимина одного, более того — пустив за руль! Стоило автобусу приехать, как парень буквально вылетает из сраной комнаты на колёсах и несётся к дому, матерясь в голове на треклятые ботинки, в которых бегать гораздо сложнее, чем в кроссовках. И что же он видит, когда лифт, неожиданно обнаруживший Юнги свою страшную медлительность, доставляет его на нужный этаж, а дверь распахивается, являя едва отдышавшегося за время поездки старшего? Его чудо лежит на диване, всё такое мягкое и уставшее, в его любимом ободочке и сложившее ладони на красивом и наверняка опухшем лице. Сбросив с себя ботинки и свитер, в котором изрядно пропотел, на пол, Мин устремляется к своему парню, тут же падает рядом, хватает на руки и сажает себе на колени, беря его лицо в свои ладони. — Выбрось это из головы. Всё пустое. Я люблю тебя, и хочу, чтобы ты был счастлив, а я уже счастлив просто быть рядом. Мне не нужно ничьё одобрение. Подожди, я ещё не договорил, — Юнги прерывается на то, чтобы отдышаться, затыкая Чимина почти пуританским чмоком в удивлённо приоткрытые губы. — Я понимаю, что это стресс, но давай воспримем это как испытание, которое мы вместе прошли. Прости, пожалуйста, мою мать. Я не хочу её оправдывать, и ни в чём тебя не виню, хорошо? Скажи, что понял, — улыбнувшись своей фирменной улыбкой, перед которой Пак никогда не мог устоять, шепчет Юнги и наклоняет голову на бок. — Я понял, но тоже хочу кое-что сказать. Прости за те вещи, что я позволил в адрес твоей матери. Я не говорю, что был не прав, но… эй, не смейся, — парень слегка хмурится, но облегчение видно на его лице, что расцветает от этого хриплого и мягкого смеха. — Мы сделали всё, что могли, а? Главное, что мы вместе, и не виним друг друга. — Именно, — довольно тянет Юнги и наконец притягивает любимого к себе для уже более чувственного поцелуя, как бы закрепляя данные друг другу невербальные обещания: пережить это вместе и наслаждаться временем, что они проводят вместе, даже если полученный опыт дался очень сложно. Совсем скоро Чимин оказывается прижатым к диванным подушкам, а Юнги, нависавший сверху, — раздетым полностью трясущимися пальцами Пака, ещё не полностью отошедшего от недавно произошедших событий. Когда же и младший избавлен от одежды, горячие губы соприкасаются с великолепно пахнущей после душа кожей. Юнги знает Чимина полностью, Юнги любит каждую неровность, каждое слегка выпирающее ребро, каждый шрамик, полученный в детстве из-за шкодливого характера ещё совсем маленького Пака, а Чимин чувствует это. Он чувствует, как любовно Юнги будто заново исследует уже давно полюбившиеся детали тела, как сладко и трепетно его губы ведут по, казалось бы, самым постыдным местам, а сам Чимин готов снова расплакаться, но уже от счастья, что может вот так переживать свои самые стрессовые дни, что может получить вот такие любящие прикосновения в ситуациях, когда другие бы могли вычеркнуть друг друга из жизни. Он счастлив от того, что может чувствовать от этого человека боль вместе с невозможно приятными ощущениями, и дело вовсе не в физиологии и умениях — просто Юнги с ним такой, каким должен быть его идеально подходящий второй кусочек пазла. Как спасательный круг, вытаскивающий его раз за разом из страшных мыслей горячими прикосновениями вкупе с любовью, заботой, взаимопониманием и уважением. И Чимин готов поклясться, что до конца жизни тоже готов спасать его.