vertigo

Колеса старенького пикапа громко взвизгнули, затихая, под окнами участка. Микасе давно уже не нужно было поднимать голову, отвлекаясь от бумаг, чтобы узнать, кто приехал. — Сейчас почти полдень, — Микаса глянула на нее поверх картонного календаря. — Значит, успела к обеду. Энни ловить взгляд не стала, только сверкнула морозными глазами в зеркале, поправила торчащую из пучка золотых волос шпильку. — Не парься так, Аккерман. Шеф же в командировке. Эрвин действительно отбыл вместе со своей правой рукой в лице Ханджи куда-то в Чикаго. Вроде как, конференция, посвященная международному сотрудничеству. Так что пока оба отсутствовали, весь этот бал-маскарад удавкой висел на шее Армина, которому не хватало ни опыта, ни твёрдой руки, милый, мягкий Армин, каким был, таким и остался. Микаса вздыхает. Микаса не говорит, что напишет на Энни рапорт, её такое не пугает, пробовали, знаем. Энни топчется в проходе, скидывает с плеч джинсовую куртку с мехом яркого желтого цвета, во что ты вырядилась опять, офицер Леонхарт? Какое из тебя 'львиное сердце', а? Скорее птенец. Милый такой птенчик большой хищной птицы. Энни теперь смотрит в упор. Микаса молчаливо выдержала этот взгляд — сжигающий и сжирающий, мелькнувший сквозь пелену непоколебимого спокойствия. Очаровательно, быть может, это слегка приведёт Энни в чувства, потому что она знает — если Микаса сказала, так и будет. Потому что Микаса не бросает слов на ветер. Если Микаса не сказала, будет еще хуже. Потому что молчаливые обещания Микасы куда страшнее её клятв. — Прекращай таращиться так, будто я украла у тебя косарь. — Пошли. Микаса бросает макулатуру без присмотра, попросит Конни или Сашу дописать отчеты, рывком подхватывается, рывком хватает с вешалки пальто. Оно серое, очень подходит к цвету глаз — Эрен помог выбрать, чтобы было красиво. С глазами и бордовым шарфом. Рукава уже закатались, но ничего страшного. Энни даже не спрашивает, куда. Зачем? Она никогда не спрашивает, Микаса все равно не скажет, не умеет она объяснять. Только застегивает куртку и накидывает капюшон, тащится вслед за Микасой. Полгода назад её перевели из центра в окружной участок. Все равно что сбросили из рая в самое чистилище. Из князи в грязи, чтобы глаза не мозолила. Потому что, а вдруг она тоже, как и прошлые напарники — Иуда? Приставили к Аккерман, потому что она без помощника. Обе были не восторге. Наверное, больше Микаса — она одна и работала, а тут раз — становись нянькой. Как хочешь (нет). — Подбрось меня, а потом — по делу. Энни даже не кивает, просто жмет на кнопку на связке ключей с ламой. Что за вкус, Леонхарт? Что за фигня? Микасе это кажется до умопомрачения странным, все эти финтифлюшки, которыми, оказывается, напичкана машина Энни: в бардачке клубничная жвачка, на зеркале — брелок-цветочек. В салоне пахнет яблоком и корицей. Ты не принцесса, Энни, брось. Ты крошишь в пыль кости и ребра на ринге, в спаррингах, на задержаниях. Это совсем не в твоем характере, скажи же? Они не говорят, Микаса только указывает дорогу, потому что города Энни не знает и постоянно теряется, даже как-то мило и растерянно смотрит на перекрестках по сторонам. Микаса думает, что может, они могли бы подружиться, если бы не тренировки и этот острый взгляд, которым Энни ее одаривает по утрам. С ней холодно, в машине холодно; Микаса хочет включить печку, но почему-то просто смотрит вперед. Туда, где вырастает дом с красной крышей. Берет в автомате кофе, просит Энни подождать минут десять. — Побрился бы хоть. Зарос, на себя не похож. У Эрена грубая щетина и агатовые глаза в темных оправах, а еще любовь к кофе, хоть ему и нельзя, Микаса всегда приносит, потому что это же Эрен, что она еще может для него сделать в этой ситуации. Только носить шарф и тайком проносить кофе. — Леви бы не понравилось, — усмехается. Точно, свинья, сказал бы Леви. И пинком отправил бы в ванную. Микасе снова становится холодно, то ли сквозняк, то ли пустота дома, в котором больше не бродит запах одеколона Леви. Эрен скребет подбородок и делает маленький глоток, улыбается — себе, и у Микасы как-то все внутри сжимается. Леви уже полгода как нет в живых. А убийца забывает побриться и просит добавить в кофе карамельный сироп. Эрен, ну хватит, ты разве не помнишь, правда? Врачи же сто раз объясняли, что да, он не помнит. Сознание вроде как вытеснило все, что случилось после срыва, чтобы защититься от травмирующего эпизода. Но Микаса не Эрен. Спрятаться в ложных воспоминаниях — нет, никак. Микаса хорошо помнит кровь и растерзанное тело, и что теперь ей? Одной нести эту память? Никто не отвечает ей; Да. За Эрена и за себя. И все это как-то сюрреалистично: съехавший с катушек Эрен, отсутствие — теперь уже постоянное — старшего из Аккерманов, браслет с датчиком на голой лодыжке, опять же, Эрена. Но она справляется. Она выходит, когда на улице начинает смеркаться; Энни все еще на месте, салон авто тонет в рваных ритмах — играет Placebo, так похоже на тебя, Леонхарт, гораздо сильнее, чем все эти финтифлюшки — и на всю работает печка, утробно жужжит мотор. Энни не говорит, что включила для нее, потому что одета Аккерман очень легко, потому что после визитов к Эрену закутывается в бордовый шарф по губы и ежится как маленький воробей. Микаса не произносит вслух, но чувствует что-то типа благодарности. — У тебя есть что-то из The Neighbourhood? Энни выглядит одинаково, когда собирается послать и когда соглашается, первое случается, как правило, чаще. Но вскоре из дряхлой магнитолы раздается голос Джесси Разерфорда и этот расслабленный ритм, урчащее гитарное соло; жёлтый цвет встречных фар и шелест колес за последние пять лет заменили Микасе колыбельные. Так клонит сон, просто невыносимо.. — Я не знаю дорогу. Куда мы? Гипнотические ноты затихают на заднем плане — Леонхарт бьёт по тормозам. Как жаль, что нельзя просто ехать как можно дальше вот так, ни о чем не думая, с Энни, потому что с Энни не нужно говорить и контактировать вообще не обязательно. Максимально честное безразличие друг к другу, независимость двух параллельных линий — ума и сердца (если смело игнорировать наличие третьей, той, что про жизнь и с первой сплетена слишком тесно и туго, как корабельный канат). — Покажешь мне своё любимое место?