vertigo

Энни вцепилась в руль. Она только что предложила Микасе прошвырнуться в самый разгар рабочего дня и теперь думала что-то типа, какая же я тупица. Аккерман точно напишет на меня рапорт. И на сей раз он дойдёт до Эрвина, потому что везение имеет свойство заканчиваться, а она и так сполна наигралась с судьбой. Просто не делай такие щенячьи глаза больше, господи. — Налево на следующем перекрёстке. — То есть, так просто? Она слабо пожимает плечами и отворачивается к боковому окну, тоже мне, бесстрашная Аккерман. Всё же иногда проще закрыть на очевидную правду глаза, да? За стеклом городской пейзаж тянется гусеницей, маленький серый городок кружит снаружи маленькой серой машинки, одиноко шуршащей по просёлочным дорогам в сторону выезда; будь воля Энни — втопила бы педаль газа в пол и прочь, да подальше отсюда, да только куда? Будто её где-то ждут, ха. Будто найдётся тропа ровнее и гостеприимнее той, на которую они с Микасой ступают минут через десять — извилистая тропинка с кусками старого чёрного асфальта. Ну и убожество. Где ты, тёплый Нэшвилл со своими почти столичными дорогами? Сапоги хлюпают по талому снегу, выбивая снопы брызг серых, как весь день, как радужки глаз Микасы и они идеально друг друга оттеняют. Отвратительное февральское месиво. Микаса часто оборачивается, наблюдая, как Энни продирается сквозь тернии к звёздам — или за ней следом; думает, должно быть, сама же захотела. Подписалась. Не жалуйся теперь. И была бы права. Приступы мучительного милосердия загоняли Энни в тупик большую часть её жизни; Бертольду этот дефект очень нравился, когда они встречались, как нравится всем мальчикам любовь девочек к маленькому и милому (кроликам и нежно розовому, а лучше и к тому, и к другому). Энни такой не была. Энни нравился глубокий индиго и бойцовские собаки с работы отца. И Бертольд не был, но с тем всё ясно, ему всегда казаться нравилось больше, чем быть. А цветастое хламьё, что затащил Берт к ней в машину, Энни собиралась выбросить. Всё собиралась и собиралась, день за днём, неделя за неделей. — Не могла что-то попроще выбрать? — Энни бросает на ходу единственный раз, но вопрос виснет в леденящем по-зимнему воздухе очередным мокрым всплеском под подошвой. Они выбираются на пустырь, крошечный пятачок земли с деревом, одиноко торчащим почти по центру. Энни осматривает его без должного интереса: жухлая трава, дерево, булыжник под ним. Вполне в твоём духе, Аккерман. Тоскливо, однотонно, лаконично. Предсказуемо, то есть. — Это было наше место. Эрена, Армина и моё. Опять ставишь себя на последнее место? Уйми свой альтруизм уже. — Выглядит уныло. Но Микаса пропустила всё мимо ушей, коснулась покрасневшими от холода пальцами камня, вросшего в мерзлую землю под деревом и улыбнулась — так мягко и грустно, что у Энни сжалось сердце, чертовы приступы, чертов Бертольд, чертова Аккерман. — В детстве я мечтала о том, чтобы он оказался крышей подземного сказочного замка. Сейчас я думаю, что он больше напоминает могилу. Кого-то, кто так и не смог найти себе место в своём мире.

***

— Да, дорогая, — Пик Фингер, легко кружась у секционного стола, сверкала бритвенно острым лезвием. — Сейчас? Начинаю вскрывать брюшную полость потерпевшего. Бывшего, в смысле. За стерильной маской тёмные глаза патологоанатома загорелись, в уголках солнечными лучиками собрались задорные морщинки. Энни и Микаса добрались до морга ближе к вечеру и теперь, завёрнутые в чистые халаты и новенькие маски, пытались отогреться. В Нэшвилле Энни предпочитала сваливать все дела, связанные с моргом, на кого-то рангом пониже, тут же ниже неё рангом были только мыши, совершающие ночные набеги на остатки печенья Саши в шкафу. Не забалуешь. — Не думаю, что он подслушивает, милая. Но я отчитаю его, если вдруг вздумает. Энни неловко откашлялась в уголке; прежде она считала Пик чуть более нормальной, чем её бешеная подружка на другом конце провода, но теперь сомневалась в нормальности обеих. У Фингер было бледное лицо, на котором темнели бездонными колодцами абсолютно чёрные глаза. Но Энни она пугающей не казалась, потому что ещё Пик была мягкой и очаровательной в той искренности, с которой бралась за любое дело, она была лёгкой как первая любовь, как сама весна. Тем временем Пик, с улыбкой сквозь маску воркуя с Ханджи о погоде и отстойном чикагском фастфуде, отсекала лишние куски мёртвой плоти и костей. Микаса стояла рядом. Точнее, присутствовала, только физически, мысли её плавали где-то в высотах, Энни недоступных. Забраться Микасе в мозги и покопаться в них звучало привлекательно, но порой, когда Микаса отключалась от реальности, что-то такое загоралось в её взгляде, от чего Энни становилось не по себе. Может быть, она могла бы без колебаний убить её, вот что видела Энни. Или кого угодно, если это потребовалось бы. Поэтому на самом деле лезть в сложную голову Микасы без страховки не стоило. Ну вы тут все отмороженные нахрен, что ли? — Слушай.. Нам обязательно прям сейчас тут находиться? — Энни потянула ее за локоть. — Дождёмся заключения снаружи. Микаса скосила взгляд на неё, на сжавшие локоть тонкие пальцы, усмехнулась. Зачем-то на мгновение сжала пальцы Энни в своих и отпустила. — Уже хочешь сбежать? — Именно так, и мне ни разу не стыдно. Это, чёрт возьми, не смешно и не весело, если тебе нормально в окружении трупов и крови, Аккерман. Если ты не в курсе. — Отсюда на своих двоих обычно не сбегают, — меланхолично отметила Пик. Перчатки на её руках багровели в холодном электрическом свете. Телефон уже покоился на рабочем столе в углу комнаты, хотя Энни могла поклясться, что не видела, как Пик его отложила. — Ты не особо успокоила, — буркнула Леонхарт, обречённо прислонившись спиной к стене и сунув руки по карманам. — Я и не пыталась. Короче, умер он не от множественных ножевых в область живота, а от асфиксии. А ещё убийца душил с такой силой, что в конце концов шейные позвонки не выдержали, так что.. — То есть, остальное так — для эстетики? — А, раны, да. Восемнадцать колотых. Хаотичные и нанесены уже после остановки сердца, с разной силой, но одним орудием. Предположительно, обыкновенный нож типа кухонного. Никаких церемоний, выдержки, техники. К горлу Энни подступил тугой комок. Жан, утром работавший с телом на месте преступления, писал, что с этим парнем случился какой-то пиздец. Хуже всего было, пожалуй, что нашли его в доме, рядом с которым она снимала квартиру.