Покроется небо пылинками звёзд…

Тебя я услышу за тысячу вёрст…

      Призраки давно растворились в лучах двойного рассвета, а Рей всё смотрела вдаль, краем уха слыша пиликание Биби-8, но не вслушиваясь в него. Солнца плыли по небосводу сквозь пыльное марево. Словно они тоже были диадой. Или братом и сестрой.       Люк и Лея… Они явились ей. Она им обрадовалась — настолько, насколько вообще теперь могла радоваться. Вот только как вышло, что они пришли вдвоём? Он же… он же тоже мог наверняка. Но почему-то не стал. Или всё же не мог? Или, например, не захотел?       Рей почти не ощущала ни грусти, ни тоски по нему все эти дни. Словно там, в пыльном сумраке ситхского тронного зала, у неё выдернули сердце, откромсали половину, вернули обратно — и этим жалким обломком ей теперь и предлагалось чувствовать. Вернувшись с Экзегола, она праздновала с друзьями, размышляла, что делать дальше, латала «Сокол», чтобы лететь за кристаллом для меча и следом на Татуин, а потом, возможно, и куда-то ещё… И ей было, ну, нормально. Только всё словно наполовину или даже меньше. Возможно, это и есть… пустота? Пустота, которая остаётся после того, как убито прошлое?       «Пусть прошлое умрёт», — сказал он ей однажды. Забавно, что отчасти она так и поступила — мечи его матери и дяди надёжно упокоились в песке, похоронив с собой, как она надеялась, все беды семьи Скайуокеров. А он… может, он просто следовал собственному же совету? Отпуская её в будущее. Без него. Одну.       Она совсем не плакала по нему. Она тупо смотрела на чёрные ткани, из которых он исчез, и слёзы, что вскипели в глазах, высохли, будто бы их выжгло, будто в глаза сыпанули песка. Но ведь Лею она оплакивала — и со всем Сопротивлением на прощальном вечере, и после в одиночестве в лесу. А по нему так и не пролила ни слезинки.       Но теперь, когда она не увидела его среди тех призраков-Скайуокеров, что стали ей близки… стали её семьёй… она, кажется, наконец почувствовала. Ощутила, как надеялась увидеть его снова — хоть каким-нибудь образом. Кажется, этой надеждой она, сама того не понимая, и жила все эти дни — была уверена подспудно, что он явится, обязательно явится к ней из звёздной пустоты. Что всё равно, так или иначе, останется рядом. А теперь она без этой надежды — как без воды после целого дня работы в пустыне. Или как без воздуха.       Два солнца резали глаза очень, очень больно — иначе чем объяснить то, как она охнула, закрыла лицо ладонями, словно прячась, и под обеспокоенное пиликание, словно подкошенная, рухнула на холодный после ночи песок?       ***       Она осталась на Татуине. Она знала, что нужно делать дальше — найти записи о том, как во время расцвета ордена джедаев те искали детей, наделённых Силой. Знала — но ей нужно было ещё немного времени. Всю жизнь она ненавидела одиночество, страшилась его — а теперь оно оказалось таким необходимым.       Ей надо было… свыкнуться. Смириться, прийти в себя. Справиться с воспоминаниями и научиться жить с ними, не затапливая «Сокол» слезами при каждой мысли о Бене. Раньше её сердце цепенело — а сейчас словно прорвало плотину, и она не могла остановиться.       Она вспоминала, вспоминала, вспоминала, изводя и терзая себя образами из прошлого. Глядя на восходы и закаты, яростно тренируясь, расшвыривая ногами песок, выискивая ночами на небе знакомые звёзды.       Звёзды, под которыми они встретились, связанные Силой. Под которыми дрались, разговаривали, держались за руки, ненавидели друг друга и… и что? Под которыми — пусть и невидимыми — он обменял свою жизнь на её. Под которыми она его поцеловала — а он ей улыбнулся перед тем как…       Возможно, рано или поздно время сотрёт из памяти все её нынешние воспоминания. Какие угодно — о Джакку, о полётах, о тренировках и битвах, и даже лица близких подёрнутся туманной дымкой. Но вот ту его улыбку она не забудет никогда. Что угодно — но только не её.       Биби-8 пискнул совсем рядом: держал в своём зажиме стакан. Видимо, решил, что госпожа слишком обильно теряет воду и запасы надо срочно восполнять. Рей благодарно приняла стакан, сделала неловкий глоток пересохшими губами, и каёмка неприятно царапнула раздражённую кожу щёк. А потом ей показалось, что на краю периферического зрения что-то мелькнуло, а немногочисленные звуки пустыни на миг заглохли.       — Рей…       ***       Последние пару дней Рей раздумывала, а не сходит ли она с ума. Раздумывала лениво и отвлечённо, словно речь шла, например, о маршрутах гиперпространства в Центральных системах, а не о её собственном разуме. Который, возможно, просто решил быть к ней милосердным и явить ей то, о чём — о ком — она всё время думает, потому что ну сколько можно, в самом деле.       Что более жутко — лишаться рассудка или совершенно не пугаться этого?       Впрочем, оставалось ещё одно объяснение происходящему. Но она не решалась — да нет, она просто-напросто запрещала себе воспринять этот вариант всерьёз. Хватит уже с неё самообмана — подобного тому, как когда-то она мучила себя отчаянными надеждами на возвращение родителей.       Но всё-таки…       Знакомый чёрный силуэт всё чаще, всё настойчивее мелькал на окаёмке зрения — то при рассеянном взгляде в иллюминатор «Сокола», то когда она бесцельно бродила по пустыне, засмотревшись на солнца, или, тренируясь, резко разворачивалась, или летала на рынок и бегло изучала прилавки, вертя головой… Может, ей стоит вернуться к Сопротивлению — странно это слово звучит теперь, после победы, — и сходить к доктору Калонии проверить зрение?       Да и слух заодно. Знакомая тишина в ушах ни разу не длилась дольше пары секунд — зато обрушивалась с завидной регулярностью. Правда, она больше не слышала в этой тишине своего имени. Ничего другого, впрочем, тоже.       И это изводило её. Потому что было непонятно, потому что не отпускало внимание, как нечто, что крутится на грани сознания, но никак не вспоминается, будто внезапно вылетевшее из головы слово. И потому что… потому что если это всё-таки был он, то почему, сарлакк его покусай, он не мог явиться ей как нормальный призрак — так же, как делали его родные?       Она, кажется, на него злилась. И ей самой была смешна эта злость. Она всё-таки попалась в ловушку самообмана — думала о нём так, словно он до сих пор был рядом.       ***       Снова над горизонтом плыли два проснувшихся солнца и снова Рей сидела на песке и смотрела, смотрела. Взгляд за горизонт, а потом резко в сторону. Или вверх. Или на собственные колени. Она упражнялась так уже пару часов, но результата не было. Неужели призраки тоже спят ночами и не спешат проснуться ранним утром?       Рей прикрыла глаза и прижала пальцы к левому боку — ей порой казалось, что прикосновение его руки, вернувшее ей жизнь, отпечаталось там так чётко, что всё ещё чувствовалось — теплом и приятным покалыванием. То же происходило с её левой ладонью, которой она гладила его по щеке, — и с губами.       Как же ей его не хватало. А ведь ещё совсем недавно…       — Тебя не найти, — сказал он ей как будто с мягким упрёком.       — А от тебя не избавиться, — процедила она, и нынешняя Рей себя прошлую ничуть за те слова не осуждала. Прошлая Рей была права. Но нынешней от этого не становилось легче.       — И кого теперь не найти, — горько вздохнула она. — Ох, Бен, если бы ты только знал…       На этот раз звуки не заглохли. И никакие тени по краю зрения не замелькали. Он просто проявился рядом с ней — словно выцветший силуэт самого себя с Экзегола, не похожий на других виденных ею призраков.       Вскочить на ноги, увязнув в рыхлом песке, и всем телом — всем своим существом потянуться навстречу и видеть, что так же тянется к ней и он.