dwlm

      — Может, хотя бы минут на десять? — звонкий голос звучит обеспокоенно: блестящим от слёз взглядом в щель двери, которую торопится прикрыть. Феликс опирается на нее спиной, нервно ногти грызёт, а те язык жгут от смрадного лекарства, но он не может перестать.       — Ликс, нет, — холодным уставшим басом отвечает, и блондин хмурится, не зная, что ещё сказать.       — Пожалуйста, — почти шёпотом, чтобы хён не услышал, хотя слышит ли он вообще?       — Нет, Феликс, я что, по-твоему, шучу? Если я сказал нет, значит нет, — быстро срывается; Феликс знает. Феликс знает лучше. И что от этого знания-то? Легче становится? Его, такого знающего, напрочь не воспринимают.       — Прости, — речь сокращается до стандартных, почти невежливых интонации. Не для Феликса стандартных, не для юного оптимиста и любителя аниме. Не для болтающего всякую чепуху вперемешку с ошибками мальчика. Чанбину стыдно.       — Не надо, перестань, — неловкое молчание — Ли перестаёт, как и сказали. — Держи в курсе.       И отключается. Блондин печально пялится на список диалогов, в голове ещё звучат тысячи гудков, которые он слушал целый день. А в итоге поговорили-то минут десять, из которых Чанбин печально вздыхал все девять и отказывал ровно одну.       Феликс не знает, стоит ли «держать в курсе». Он заглядывает в комнату снова и, печально вздохнув по примеру хёна, шмыгает в гостиную, не в силах смотреть больше. Пыльный телевизор, на котором снова крутят прогноз погоды, а они всё равно его не слушают; запах сгоревшего омлета, потому что аносмия его мучает уже который день, а отказаться от капель равняется самоубийству. Младшему аллергия не даёт покоя, и он падает на диван, снова обращая внимание на дурацкие плакаты на излепленной желтоватыми обоями стенке. Остались от прошлого хозяина квартиры. Замызганное изображение моря, неловко радостные модели; распечатка какой-то не очень известной картины, пожелтевшая, отвратительного качества, вытянутая — оригинал имеет выдающиеся масштабы (Феликс читал — нашёл вырезку из журнала, а по неровным краям опознал). Они иногда пытались рассмотреть полотно, но на клочке бумаги размером с ладонь пятиметровая картина не умещается хоть сколько-нибудь прилично, и вместо лиц видно только чёрные скопления точек, а козёл за столом вдруг оказывается единственной различимой фигурой. Прошлый обитатель, судя по всему, в целом любил картины, потому что на стене рядом между цветастых плакатов грузно возвышалась вставленная в рамку репродукция полотна чуть более жуткого. Феликс старался не обращать на него внимания, но покрывшееся серой пылью обрамление только ярче выделяло копию холста, на котором очевидно безумный старик вгрызается прогнившими зубами в алую плоть. Взгляд его всегда пугал Ли почти так же, как худое белое тело в иссохшихся руках. А Чан только задержался на ней пару секунд и молча опустил глаза.       Выкинуть её не хватало смелости: в бедненьком пространстве, на фоне потрёпанной мебели, над качающимся столом и перед пахнущими затхлостью шкафами она выглядела как-то до смешного дорого, даже статно, несмотря на страшное содержание. Позолоченная рама совсем не к месту, вычурно толстое стекло, которое днём всей поверхностью отражало солнечные лучи, рассыпая широкие медовые пятна по комнате. Без неё в коморке станет совсем темно.       Феликс поднимается, когда слышит сухой кашель. Он уже не чувствует запаха лекарств. Идёт на кухню за тёплой водой, на маленькой кухне один-то с трудом теснится, весь такой худой и проворный, и снова обещает себе выкинуть широкий стол, за которым никто никогда не сидел. Квартира ведь теперь его.       Лениво осматривает перебитые чашки, а в голове одна мысль: купить хотя бы одну, что не трещит от горячего. Находит ту, где меньше сколов, чтобы растворить в жидкости порошок от простуды. Только её и не хватало. Феликс греет руки об кружку, направляясь к хёну.

🎭

      Чанбин запихивает телефон подальше в карман, затягиваясь. Сигарета от сильных пальцев мнётся, рискует развалиться, порвавшись у фильтра, и рассыпаться, но юноше от этого ни горячо, ни холодно. Он звенит ключами, открывая родительскую квартиру, стряхивает пепел на пол подъезда, даже не задумываясь, что тот прилипнет к незамысловатым узорам на подошве. Докуривает дома, разуваясь и падая на стул в коридоре, выдыхает густое облако дыма. Густое только потому, что на выходе так же курил, что душно невыносимо; чёрные глаза устремляет в потолок без определённой цели, пока темные пряди лезут в глаза, царапая радужку сквозь ресницы. Поэтому брюнет трясёт волосами, скидывая с лица, и тушит сигарету о пепельницу рядом. Она всегда стоит в коридоре, потому что перед жизнью приходится перекурить. Чтобы не развалиться, чтобы никотин притупил чувства, помешав дыханию, и разбудил разум. Приходится напрягать мозги, чтобы выжить. Необъяснимо, необъятно тяжко.       Окурок скатывается с пепельницы, падает на пол, и юноша, только приметив, тянется его поднять — мама приучила. Чанбин почти не помнит её. Он попал в детдом в яркие и горестные семь, когда авария забрала у него родителей, сестру и надежду на счастливую жизнь.       Шёл второй год, как его с вещами вышвырнули из какого-никакого убежища. Мол, взрослый уже, совершеннолетний. И жить есть где — квартира осталась. На него каждый второй смотрел косо из-за этого, с завистью очевидной, а у Чанбина не оставалось сил на злость. Будто ему от этого легче было.       Он поступил. Чудом, наверное, но смекалка помогла. Да и причина была несложной — сбежать. Сбежать от одиночества квартиры, от соседа сверху, плачущего по ночам так громко, что даже у Со сердце щемит, а при встрече улыбается, пожимая руку. Спрятаться в вагонах метро, в стенах универа, лишь бы не дома.       Ёнбок пишет ещё что-то, уведомления будят дешёвый смартфон, купленный на аванс, и в тёмном коридоре он заставляет дым сверкать. На экране список таблеток, перебиваемый редкими фразами о их назначении, и смысла их упоминания Чанбин вообще не понимает. Кажется, Ли совсем замотался, а однотипные названия напрочь въелись ему под корку. Стенания младшего будоражат Со, дома натянутое равнодушие спадает, а он весь трещит и искренними дырами зияет, с усилием вглядываясь в текст.       Перебивает момент звонок. Чанбин поднимается, прочищает горло, ведя по экрану пальцем, и шагает на кухню поставить чайник.       «Хён, дома?», — первое и последнее, что слышит он от друга, прежде чем промычать. Тот сбрасывает. Чанбин не удивляется, когда дверь открывается. Удивляется, но не так уж сильно, лишь тому, что забыл запереться.       — Хён, дело есть, — Чонин заглатывает густой воздух, тут же заходясь в неестественном кашле. Со даже не дёргается, заливая пакет с заваркой кипятком, и обращает внимание только на хлопнувшие по столу тетради.       — Выкладывай.       — Ты как здесь вообще не задохнулся? — морщится Ян, без разрешения занимая место за столом. Он обеспокоенно оглядывается только сейчас, проверяя сухость поверхности, и недовольно цокает, вырывая из одной тетради пару промокших листов.       — Знаешь, где выход? — брюнет садится напротив, без энтузиазма (Чонин никогда его не видел в этих глазах) пялится на стопку тетрадей и отпивает горячий чай.       — В общем, — младший быстро сдается, — скоро я уезжаю. К родителям, если кому-нибудь тут интересно, — отрицательное качание головой в ответ. — И всё равно. Нужна будет твоя помощь. Примерно с завтрашнего дня.       — Нет, — Чанбин оглядывает испачканную скатерть, хмуро скребёт песочное пятно, не зная, можно ли его отстирать, и не задумываясь об этом больше.       — Пожалуйста, очень нужно. Ты же знаешь, насколько талантливо списываешь?       Со вскидывает одну бровь, а Чонин спешит поправить выражение, прежде чем не пришлось делать это со своим здоровьем. Чанбин гордится своими успехами по учёбе.       — Я имел в виду, переписываешь. Из своей тетради в мою. Очень талантливо. Мне больше не к кому обратиться, никого лучше тебя в этом нет, — и осторожно подталкивает стопку к другу. — Всего недельку, — смотрит жалостливо, с просьбой, выглядывая из-под лохматой синей чёлки. Чанбин выдыхает. Чай кончается медленнее, чем сигарета.       — Должен будешь, — и хватает несколько толстых тетрадей, придвигая к себе. Чонин хочет материться, когда снова вырывает пару листов, но улыбается благодарно, активно кивая.       Ян часто напоминал Чанбину Феликса. Это успокаивало. Феликса вообще много что напоминало. Пенка на латте, румяное тесто, узорчатые полы или, например, золотистые разводы солнца за окном. Когда они впервые встретились, ничего из этого младшему не подходило.

🩹

      Было холодно. Чанбин мёрз. Кутался в тонкое одеяло, сидя на своей кровати, когда его привели. Запуганного, шагающего еле-еле, с синяками на бёдрах, не скрытых серыми шортами. С опущенным взглядом и животным страхом на дне карих глаз при виде нелицеприятного соседа.       Воспитатель посадила его на кровать напротив, улыбалась в попытке приободрить, но шатен заполз к самой стенке, неохотно следя, куда она указывала. На тумбу, на жёлтый абажур лампы у кровати, на Чанбина. Самая непримечательная деталь интерьера здесь.       К тому моменту Чанбин был здесь уже почти 2 года. Ни до ни после он не видел такого количества ран на ребёнке. Феликсу тоже было 7, и он помнил всё до пугающего детально.       — Меня Чанбин зовут, — как бы равнодушно, хотя актёр из Со никакущий был, но осторожность не помешала бы. Мальчик на него глаз не поднял, он молча изучал тёплого цвета стену у двери ещё долгие минут 5, а Чанбин успел за это время горделиво вздёрнуть нос и отвернуться, укутываясь плотнее в одеяло.       — Ёнбок, — тихим голосом, отстранённым и нежно высоким, уже когда брюнет покачался на кровати и упал на бок, выпрямив голые ноги, чем показался совершенно беззлобным. — Я Ёнбок.       — Ясно. Слушай, Ёнбок, ты здесь на всю ночь?       Малыш в ответ вопросительно пожал плечами и обернулся на Чанбина, но в глаза не посмотрел — в подушку взглядом упёрся.       — Ложись со мной. Здесь ночами холодно, как в подвале.       Брюнет не сразу заметил, как расширились чужие глаза, потому что Ёнбок опустил голову, качнув ей из стороны в сторону, чувствуя мороз на худых руках — Чанбин не врал. Со не стал настаивать, быстро окунувшись в пучину беспокойного сна.       Проснулся он ночью, в горьких 2-3 часа, когда его легонько хлопнули по плечу. По позвоночнику от испуга прошлась холодная волна мурашек — осознание, что он не один, пришло не сразу. Поэтому Чанбин не был готов увидеть перед собой тёмную лохматую голову. Ёнбок не смотрел на соседа, только, заметив на себе внимание, откинул край тонкого одеяла и сел на простынь.       — Вы тоже больно сделаете? — расстроенный тон не был редкостью для новоприбывших, да и для давно здесь живущих, но Чанбина всё равно задел.       — С чего бы это? — зарываясь носом в подушку, пробурчал брюнет, не очнувшийся от неприятного и липкого сна. До дрожи холодно, до стучащих зубов. — Ложись, если собрался. Завтра познакомимся.       Чанбин отодвинулся к стенке, высвободив чуть больше места, хотя младшему много и не нужно было. И он забрался ледяными ногами под одеяло, смущённо опустив взгляд, откинулся на плоскую подушку, зацепившись взглядом за потолок. Не спалось.       Со вздыхает громко последний раз, чтобы уткнуться в обтянутое полосатой футболкой плечо носом, приобнимая младшего за талию. Они так спали с прошлым его соседом, Сынмином, которого вскоре усыновили. Ночами Сынмин, славный малый, шептал о своих родителях такую грязь, что у Чанбина слёзы на глаза наворачивались от обиды, а Ким постоянно уверял мглу комнатных углов: всем, кто решится забрать его, испортит жизнь однозначно, без компромиссов и привыкания. Однажды они подрались — старший не мог стерпеть такого презрения и безалаберности к тому, чего он лишился по безумному замыслу судьбы, к тому, во что он часами грезил вернуться. А той же ночью они спали вместе, прячась от прохлады.       Чанбину показалось, что Ёнбок вздрогнул, когда горячая ладонь легла на его живот. Списал на неожиданность, ведь Со, даже корчась от холода, испускал тепло руками, солнечным сплетением и ямочками под острой челюстью, всем своим существом, кажется. Но шатен дёрнулся снова, а старшему пришлось открыть глаза, когда послышался тихий всхлип.       — Что случилось? — бесстрастно, совсем бесцветно вопрошал, а от очарования сна казалось, что сам у себя.       — Не надо, я не хочу, — и расписанные гематомами руки потянулись закрыть раскрасневшееся лицо. Чанбин моргал непонимающе, когда мысль яркой вспышкой озарила полускрытое мглой сознание.       — О боже, прости, я не знал, — Со отдёрнул руку, ошпаренный хладным телом. Шатен не успокоился — не мог больше. — Ёнбок, верно? Прости.       Чанбин засмущался окончательно, не видя реакции со стороны младшего, и упал на спину, растянувшись рядом. Всхлипы прекратились почти так же быстро, как возникли — мальчик явно умел сдерживаться. И это пугало.       — Слушай, — спустя долгие минуты, пялясь в квадраты однообразных плит, плечом к плечу, собирая заново глазами пятнышки на потолке, еле заметные царапины, составляя на пару небо чуждой им берлоги. — Может, тебя Феликсом звать? — вопросительное мычание в ответ, Ёнбок повернул к нему голову, сверкая искренним блеском бурлящей волны на дне чёрных омутов. — Тебе подходит.       Феликс неуверенно повёл плечами, надув тонкие губы, а Чанбин молча кивнул сам себе, пытаясь уснуть.       Только спустя долгую неделю Феликс прижался к хёну сам, обхватил узкую талию длинными руками, и Чанбин обнял его в ответ. Спать стало в разы теплее.