dwlm

      Звон будильника. Тихое шуршание простыней и щётки, по ровным зубам скользящей. Белые полы и стены, дыры по швам угольных худи, растрепавшиеся шнурки. Тление рыжей сигареты, вдох и выдох, никотином по организму и «всё нормально» по раненой душе.       Снова глазами в потолок, а сердцем к телефону, в диалог с Феликсом, который сегодня ещё ни слова не написал. И Чанбин ненавидит, ненавидит получать от него сообщения, до дрожи боится увидеть нерадостные новости, но без них ещё хуже. Молчание давит сильнее, вгрызается в расколотые изнутри рёбра, допивает кровь и заставляет воздух снова и снова заменять сигаретным смрадом, отравляя остатки лёгких. Паршиво, мягко говоря.       Холодная стена неприятными мурашками от затылка до поясницы, а колени к груди прижимает, закрывая глаза. Ещё немного.       А что потом, после этого «немного»? Потом ещё немного поучишься, ещё немного поработаешь, ещё немного выпьешь, ещё немного помолчишь, ещё немного побегаешь от него. Не от них — ради Феликса он готов жизнь отдать. От него. Ещё немного и конец.       Хёнджин светится при виде хёна и руку ему пожимает, а Чанбин тяжёлым взглядом провожает натянутые по самые пальцы рукава свитера. Хван золотыми красками писан, румянами розовых лепестков, жемчужным экстрактом залиты белые зубки; он держится умело — знает, что у него получается. Со не может похвастаться этим же.       Зато целуется он точно лучше, и Хёнджин даже не пытается отстоять своё место, прижатый к кабине лифта, подставляя под укусы красный язык.       — Вау, хён, сегодня так резко, — очередной этаж мелькает, а блондин не отводит взгляда от прикрытых глаз, рвано вдыхая.       Первый раз это случилось неожиданно: Хёнджин завалился к Со под вечер, смущённый, с требовательной просьбой указывая на собственную шею. Просил поставить засос, сейчас же, а Чанбин друг отличный — ничего не спросил. Помолчал с минуту, слушая полупьяные стенания, и обхватил чужие плечи, вбирая солёную кожу в рот. Кажется, сам был не очень трезв, кусал глубоко, с невиданным интересом, и игнорировал болезненные стоны у уха. Хван не оттолкнул, подставил лебединую шею, ведь сам просил, и спустя пару минут утонул длинными пальцами в сухих волосах, отрывая от себя. Когда горячий, разбуженный ласками рот накрыли мягкие губы, Чанбин дёрнулся, хотел вывернуться и… И ответил на поцелуй. Сам себя хотел упрекнуть, но затопившее спокойствие, такое желанное и месяцами, годами забытое, накрыло неожиданно. А ведь Хёнджин просто хотел побесить бывшую.       Они целовались всего несколько раз, по инициативе Чанбина, потому что блеклое ощущение нежности ложкой мёда растворялось в дёгте биновых мыслей, в горьком концентрате его призраков, составлявших грузное тело. Он сломался давно, а пухлые губы всего на секунду, но дали вспомнить, благодаря чему он выжил. Позволили вспомнить спазмы в животе, стучащее в висках сердце и собственный смех. Всего на секунду, с каждым разом всё меньше, но Со всё равно, как безумный, тянется при любом удобном и неудобном случае, пытаясь словить тот же кайф.       — Лифт слишком быстро едет, — Хёнджину даже не обидно, что в холодном голосе сожаления ни капли нет, а в черных зрачках пусто. Он ведёт пальцами по коже, поглаживая змею, обернувшую массивную шею, и поправляет на автомате воротник футболки.       Чанбин отстраняется, прихватывает крепче сумку на плече, теряя интерес окончательно, а за поалевшие губы цепляется взглядом последний раз. Убеждай себя больше, а после станет только тяжелее. Неуместное замечание младшего игнорирует, делая шаг в подъезд, а младший медлит, провожает хмурого друга, чтобы нажать на кнопку и в закрывшемся лифте поехать обратно вверх, закрыв раскрасневшееся лицо руками.

🔒

      Феликс молчит, уже не поджимая нежные губы, чтобы не выдать хёну, что слёзы наворачиваются от одного только нахождения рядом. Чан сам прекрасно знает, поэтому не поднимает на него взгляда, и Феликс знает, что он знает. Так же искренне, будто картонной коробкой оградиться от горящей свечи.       Только Ли не свечка, хотя греет несравненно лучше, а Чан покрепче стены не может построить. Не хочет и права никакого не имеет.       — Хён, всего одну, — тонкими ручками гладит по волосам, не зная, как совладать с чужим крепким телом. Чан сам не рад — оно его на дно тянет, ненужным мешком тяготит теперь шлейф фантомной души, если таковая имелась когда-то.       — Отстань, — не от злости, не от боли, но устало-вымученное, такое бесцветное, что Ли хмурится сильнее, чувствуя подступающие чистые слёзы. Светлые, от раздирающей жалости, потому что под глазами друга такие синяки пролегают, что Феликс боится дотронуться до бледного лица. Но ему нужно.       — Пожалуйста, просто выпей, хотя бы немного.       Чан молчит немного, с трудом заставляет себя посмотреть на пару уродливых таблеток в потрескавшихся ладошках. Не этого он для младшего хотел, но, в общем-то, со своими желаниями давно перестал считаться, поэтому послушно открывает рот. Ещё немного.       Таблетки горькие, во рту жгут нёбо, и Чана бы стошнило, только вывернутый наизнанку организм уже не реагирует должно. Феликс торопливо подносит стакан воды к его губам и смотрит так, будто старший гвозди жуёт, а рот его заполняет густая горячая кровь, будто у него все зубы вырвали разом, голые нервы вытянув на поверхность. У него нет сил успокоить, и, наглотавшись лекарств, Бан снова опускается на спину.       — Хён, хочешь чего-нибудь? Ты уже неделю ничего не ешь.       Тот мотает головой, а Ли накрывает его одеялом по самое горло, ведь карие глаза закрываются, выдавая невыносимую слабость.       Хён засыпает. Феликс остаётся.       Младший опускается на стул рядом с тяжёлым вздохом, рассматривая новые красные полосы на иссохшейся от частого вытирания пота шее. Он вдыхает тошнотворный запах яда, влажных салфеток и порошков, хотя всё равно ничего не чувствует. Ведёт пальцами по взмокшему виску, за ухом проходится, глядит на блестящие подушечки — мокрые.       В минуты спокойствия методично собирает вязкую кровь на полоску, наблюдая, как старший хмурится, когда он прокалывает тонкую кожу. Ему больно, и Ли растирает новую алую капельку по пальцу, будто успокаивая, а на глюкометре ещё проходное 4,6. Бан проваливается в холодную дремоту, теряясь в пространстве, когда серые глаза закрываются. Голова кружится.       Бежевые обои выглядят темнее синеватого лица хёна, и это секундное замечание отдаётся эхом в пустой груди, заставляя дыхание прерваться, а глаза удивлённо расшириться. Феликс слушает стук в ушах, пока измеряет давление, анализирует красивое, бывшее когда-то до безумия харизматичным лицо. Убеждается, что всё в порядке, и только после этого уходит, наконец позволяя страшной мысли занять чуть больше места, уступить ей в непрерывной борьбе за каждую клетку мозга. В каком порядке? Всё ужасно, всё просто отвратительно, и от этого у Ёнбока дрожат руки, а губы краснеют, готовясь впитать несколько солёных слёз. Друг похож на мертвеца настолько, что Ли без колебаний хватает телефон, снова набирая Чанбина. С неугасаемой надеждой хоть раз услышать натужное «ладно». Чанбин не из тех, кто соглашался и не выполнял после. Тянуть было нельзя.

🕸️

      — Бан Чан, — улыбнулся. Чанбина этим взбесил.       — Феликс, — мальчик протянул ему руку, пожал, а Со презрительно фыркнул, когда друг опустился рядом. От подростка разило алкоголем, и Чанбину совсем не хотелось знать, где он его достал, но пьянство в два часа дня явно не делало парня напротив привлекательнее.       — Чанбини, почему нас не познакомил? — розовый румянец, не тот здоровый, что покрывал последние дни щеки Феликса из-за недавно начавшихся секций, а болезненно-алый, уродующий достаточно симпатичное лицо, бросался в глаза. По крайней мере Чанбину.       — Не твоё дело, — Со поднялся с места, пересел к Феликсу, стараясь представить, что не его друг сейчас лыка не вяжет и свою порцию ненамеренно игнорирует. Он Чану не нянька.       — Ва-а, какой злой, — нежная ямочка на сухой щеке с шрамами бурного отрочества и цветочным запахом, который почему-то всегда исходил от Бана. Чанбин списывал на шампунь, Чан — на природу. — Такой милашка.       — Перестань, — не то, что стоило озвучивать. Минхо за соседним столом презрительно фыркнул — брюнету всё равно. Пара карих глаз игриво блистала, устремлённая на чанбинову сдержанную ухмылку, а на лице мелькало то, что Чан позволял только наедине с ним. Это Со не нравилось. Но тягой к нравоучениям он не страдал, поэтому, не найдя смысла продолжать, позвал Феликса за собой и скрылся в толще толпы, а Чан проводил его неразборчивым мычанием.       — Педики, — выплюнул малодушно Ли, зная, что его голос достигнет Чана.

🍯

      Поцелуями по шее гладит, как зависимый, вдыхает запах дешёвого мыла и дезодоранта, сжимает нежные руки — приникает к Чанбину Чан всем телом, всей оголённой душой жмётся, а тот выдает редкую улыбку.       Говорить нет сил и желания. Короткие объятия в туалете школы с царапинами от ногтей на шее из-за нежелания отстраняться и мятыми рубашками — единственный способ остаться наедине. Брюнет смотрит на часы и ничего не видит, прижатый к тонкой кабинке, сжимаемый в сильных руках так крепко, что даже его каменное сердце трещит.       Блондин смеётся — счастлив от одного нахождения рядом; аккуратные ладони в сухих волосах его возносят на седьмое небо, но удерживают на бренной земле.       — Придурок, — Чан не обижается, потому что Со мурлыкает, затягивая его в поцелуй и снимая дурацкие очки с чужого лица, заставляя пригнуться и играя с ним. Карие глаза прикрыты, а кровавые щёки выдают вспышки редких эмоций, и Чан задыхается, чувствуя потребность в том, чтобы расцеловать его.       — Сука, — старший гладит по спине, обводит пальцами ремень чёрных брюк, потому что Чанбин не позволяет залезть под рубашку. Нельзя оставить явных следов. Нельзя простонать.       — Минхо из-за тебя сегодня в школе нет? — и Бан кивает честно, не желая об этом говорить. Нельзя рассказывать остальным. Нельзя не пресекать.       Чанбин обнимает его сильнее должного. Не страстно, а с такой нуждой, что у Чана ноги подкашиваются. Он обнимает в ответ, гладя по волосам. Нельзя влюбляться по-настоящему.