dwlm

      Серебристая рукоять холодит красивые пальцы, а Чанбин даже не вздыхает; ни одна черта складного лица не смазывается, только трепещут короткие ресницы, когда острие ножа ощутимо дрожит внутри него. Теплое пятно заливает его живот, он чувствует, как кровь поднимается по пищеводу, а воздух густеет. Чваканье крови и расходящейся под напором плоти не доходят до ушей Чанбина, внимание сосредоточено только на жгучей боли, а рану щиплет. Глаза в пол, на собственные белые руки, сжимающие рукоять. Изогнутый клинок входит глубже, но гарда пачкается кровью и нагревается быстро.       Где-то у солнечного сплетения. В глазах темнеет, а юноша открывает рот в попытке вдохнуть, но искрящиеся в голове и груди петарды не дают даже выдохнуть, неправильно дёрнуться. Боль оглушает, светлая, горькая.       Зубы стискивает, чтобы не закричать. Каждая клетка в нём замирает, когда кончик лезвия касается, лёгким движением задевает конец переливающегося кинжала в его спине. В широко раскрытых глазах не успевают накопиться нежные слёзы.       Чанбин ощутимо вздрагивает, открывая ослеплённые светом глаза. Сон туманит его сознание, но дым испаряется быстро, заставляя снова окунуться взглядом в синее сиденье перед ним, в сияющее окно, сквозь которое пробивается к нему солнце, в потёртые джинсы, которые он не потрудился сменить. Часы говорят, что осталось несколько минут до прибытия. Юноше кажется, что они пиздят.       Мысленно Чанбин ещё курит с хёном одну сигарету на двоих, пробует его кровь с порванной губы, а сердце укутывает в чаново худи. Бренное тело звучит так пошло своими вдохами и трагичными, нервными подрагиваниями пальцев, что он стыдливо отводит взгляд от него, устремляясь душой куда-то дальше, чем скрипящий вагон, мерно стучащий по рельсам, в ближайшую яму, чтобы щекотала щёки трава и чесалась голова от ленивых муравьёв в холодных волосах. Ему не хочется. Не то чтобы он не хотел ехать — он вообще ничего никогда не хотел. И корит себя за горький фатализм только сейчас.       Феликс встречает его на вокзале. Блондинистой головой кружит, ища его в толпе, а Чанбин несколько секунд не может найти в себе смелости отозваться или подойти ближе. В груди только сейчас зажигаются первые нервы, горят мирно, но дымят так, что Чанбин давится и хочется откашляться. Сделай шаг ближе, и всё будет нормально.       — Хён! — уши режет, когда худые руки опутывают его шею, заключая брюнета в неслабых объятиях.       В такси Чанбин гипнотизирует дома и машины в окне. Картина спящего города ему ничего не даёт: ни покоя, ни нервного возбуждения, ни томного ожидания. Со вертит в руках телефон, рассматривая младшего в отражении. Черная полоска только отросших корней, тонкая улыбка алых губ и скверные синяки под глазами, на покрытых остатками веснушек щеках. Шрам, оставленный в старшей школе, побелел, а тело не набрало и килограмма с момента, как они разошлись.       — Как дела в университете?       — Ты уже спрашивал. Справляюсь. Голоден? Дома ничего нет, можем по дороге купить, — Чанбин улыбается, вспоминая, как звучит настоящий голос Ли, не искажённый забитыми динамиками. Курносый, бледный и улыбчивый — Феликс всё такой же ребёнок, каким стал рядом с Чанбином.       — Нет, не нужно, аппетита пока нет.       Чанбин платит за такси. Ёнбок не отпускает его руки, пока они добираются до квартиры, с благодарностью за приезд и нуждой, исходящей от тонких пальцев. Ни парадная, ни незамысловатый, морально устаревший замок, ни узкая прихожая не вызывают в юноше волнительных волн, или отторжения, или радости.       Феликс неловко по собственному дому слоняется, Чанбину кажется, что он сейчас врежется в какую-нибудь из жёлтых стен, а его старая худоба в узком коридоре заставляет поджать губы. Запах лекарств бьёт по дыханию, щекочет нервы, потому что они с другом знают, что короткий обход по квартире — лишь грубоватая ненужная прелюдия. Грустное вступления, которое Чанбин не пропускает, желая ощутить всё представление.       Касается взглядом потёртого пола и грязных плакатов, садится на пыльный диван без приглашения — весь из себя неправильный и чужой до того, что даже страшно становится. Ему в доме Феликса не место.       Ёнбок садится рядом, в глаза не смотрит, и улыбки на его лице не виднеется, а Со ненавидит себя за это. Он ещё не может выразить то глубинное отторжение, списывает на аккуратную неловкость, водя парой сосредоточенных омутов по стенам и натыкаясь на знакомое изображение.       — Сам повесил? — и кивает на него, привлекая внимание зависшего Ли. Тот молчит с несколько секунд, пытаясь проследить направление хёнова кивка.       — Уже были тут, когда мы заехали.       Мы.       — И не жутко такое дома держать?       — Жутко. Выкинуть руки не доходят, да и мне не до ремонта.       Мне.       — Франсиско Гойя. Фреска из столовой, вроде.       — Разбираешься в искусстве?       — Случайные знания. Могу закурить?       — Давай. Я всё равно ничего не чувствую, — блондин хихикает. Чанбина в жар бросает на короткую секунду. — У меня аллергия, знаешь же.       — На меня? — чирканье зажигалки, с которым вспыхивает толстая сигарета. Феликс протягивает руку, чтобы рассмотреть рисунок на металлическом квадратике. Чанбин вкладывает в раскрытую ладонь свою руку неосознанно.       — На весну и осень. На жизнь, в общем-то.       — Понимаю.       — Так что там о картине?       — Фреске. Она из дома Гойи. Говорят, он страдал постоянной головной болью, оглох и, к тому же, давненько съехал с катушек.       — Мрачно. Почти так же, как жизнь Минхо.       — Что с ним?       — Женился. Вижу его периодически, из баров не вылезает. Один раз передо мной на коленях ползал, просил простить, что идиотом таким был.       — Феерично.       — Джисон с высотки сбросился год назад. Минхо сказал. Плохо получилось.       Чанбин кивает, затягиваясь и выдыхая быстрее, чем успевает почувствовать долгожданное облегчение. Солнца не намечается, и облако дыма растворяется в небольшой комнатке так и не обогретым. По прогнозу сегодня дождь.       Зуд в груди не проходит, и брюнет снова тянется к сигарете под блестящим взглядом Феликса. Им стоит обсудить больше, чем они в состоянии.       — Я скучал, — «не надо, нам уже не по 15, я даже не понимаю, что здесь делаю», а вслух:       — Я тоже, — «трус». — Ты не устал?       — От чего?       — От этой жизни. У тебя ведь аллергия.       — Все умрём рано или поздно, — Феликс смотрит взросло, не на свои 20 неполные, и Чанбин чувствует его превосходство, но не чувствует дискомфорта — Ёнбок не счастливее него. — Красивое тату.       — Спасибо, — хотя благодарить не за что. Драгоценные купюры потратил на очередное клеймо, чтобы горящие в груди, гноящиеся раны вышли на поверхность, отразились на коже и пугающими символами оттолкнули всех желающих приблизиться. Не помогло. Всех так и тянет залезть глубже, погладить по головке и раскопать то, чего в Чанбине никогда не было. Найти былую жизнерадостность и светлую улыбку, которой он никогда не видел.       — Не хочешь хотя бы поздороваться? — вступление окончено. Ёнбок наконец разворачивается к нему, будто только осознавая, кто перед ним, и смотрит жалостливо, явно натренированно. На дне карих глаз давняя боль и искренняя просьба, а Со тошнит от необычного волнения, покрывающего стенки грудной клетки жгучей слизью.       — А ради чего я приехал? — риторический вопрос, последняя затяжка, нетвёрдая походка в сторону кухни, чтобы затушить тлеющий окурок и выкинуть. Феликс за ним не идёт, остаётся на диване, не поворачиваясь больше в сторону коридора, но слыша бесцветные шаги по квартире. Чанбин топчется у закрытой двери, собирает последние силы. Вдох-выдох, как учили перед экзаменами, кулаки покрепче и расслабить, потереть усталое лицо и улыбнуться. Губы не тянутся, застывают в уродливой опущенной ухмылке, но юноша держится.       Ёнбок знает, что нельзя ему там быть. Он и не хочет, если честно. Хмурит неровные брови, опускает голову на свои ладони, сжимая отросшие корни, и жмурится до зелёных, быстро исчезающих перед глазами пятен.       Между хёнами ничего быть не может, а Феликс меж двух спящих вулканов мечется, пытаясь не дать им потухнуть совсем и понимая, что в любой момент сгорит — стоит одному из них проснуться. Голодная ненависть пожирает его утомительно долго, а жалость всё чаще сменяется бесцветным отчуждением. Всё чаще он прогуливается лишний круг по району перед возвращением домой и всё чаще закрывает диалог с Чанбином, так и не написав ни слова.       Сознаться себе в этом сложно, но темная слизь сама заполняет опустевшую голову, стоит только произнести заветное «лицемер».       Страшно. В комнате светлые обои, неширокие окна, пропускающие лишь капли нежеланного свечения, две кровати, давно обжитые, да небольшой шкаф, пыль на котором не протиралась давно и настойчиво. Груды пустых коробок из-под лекарств громоздятся, привлекают внимание острых глаз исключительно потому, что Со сложно ими наткнуться на шоколадную макушку.       Подходит бесшумно, чтобы сесть на кровать рядом и не сказать ни слова. Чан, кажется, не замечает его присутствия, так и не открыв глаз.       Впалые щёки бросаются в глаза, округлившиеся, потерявшие формы изгибы упругих рук, лежащих на одеяле. Ничего мифически величественного, никакого сказочного шлейфа, только острый запах ацетона, сведённые к переносице брови, скомканное бельё и хриплые вздохи. Но даже сейчас, за синяками и впадинами, за стёршейся линией алых некогда губ, за посеревшими волосами Чанбин безошибочно угадывает прежнее очарование, харизматичную ухмылку, потрескавшуюся маску и потухший внутри огонь, залитый застоявшейся в лёгких жидкостью. Чан старше Чанбина на 2 года. Чанбину хочется его оплакать.       Хочется оплакать потерянную красоту, потерянную привязанность и потерянную драгоценность. Потерянные секунды порознь, а душами вместе.       Чанбин не знает, как выглядит сейчас со стороны, но ему кажется, что жалко, хотя сердце его не дрожит больше. Напускное спокойствие, взрослое равнодушие, больше, больше скрой, заставь поверить, что не больно.       Зачем?       Неожиданный вопрос выбивает Чанбина из колеи. Как это — зачем? За тем, что…       — Зачем приехал?       Чанбин бледнеет. Прошло больше трёх лет с того момента, как Со его слышал. Голос подводит — слышно, как Чану дерёт горло, и шёпот только усугубляет гнетущую тишину. Удручающие секунды на подумать, хотя думать не выходит. Со впервые чувствует, как разряжается, будто аккумулятор на морозе. Мгновенно и с последующей поломкой.       Слёзы подходят к горлу. Скажи хоть слово.       — Феликс просил, — собственного голоса не узнаёт, клонит лохматую голову к коленям, заставляя своенравного удава, обвивающего шею, склониться прирученным ужиком.       — И только? — если бы это не был Чан, он бы язвительно ответил. Если бы это не был Чан, он бы не приезжал и не мялся перед ним.       — А ради чего ещё? — «блять», а в голове чёткая мысль отрубить себе язык за греховную ложь. Кровь разгоняется по телу заметно — под серым хёновым взглядом с открытых ран слезает тонкая корочка. Ничего не зажило, ни одной клетки не восстановилось.       — Жаль.       Чан говорит тихо, а Чанбин под его громкость подстраивается, на колени локтями опирается, с трудом удерживая себя от новой сигареты.       Бана съели пороки, съела грёбанная неразведанная наследственность, съели обстоятельства и собственная слабость в стеклянных бутылках. Чан не был удивлён, увидев его. Это было не удивление — мгновенное облегчение и лёгкое нытьё поразило его грудь. Вдохнуть захотелось чуть глубже, но не случилось — боль помешала.       Чанбин не изменился. Разросся в плечах, исчеркал широкую шею да отрезал тёмные волосы, а перед Чаном предстал всё таким же разбитым, каким только перед ним мог.       Протянутая ладошка в противоречие всем словами — как и всегда. Чанбин даже не подумал, когда протянул свою в ответ и переплёл их пальцы. Только сейчас осознание осветило затуманенный разум: это последнее, на что у Чана хватает сил. Феликс говорил, что он не ест, не пьёт, разговаривает полуосознанно, даже дышит с непомерным трудом и тихим хрипом. А врачи руками разводят: допился, сам себя довёл, а теперь ни одно лекарство не поможет; но Феликс целые пачки пихает, чтобы снять утомляющую боль.       Рука в его ладони мягкая, слабая и сухая, а взгляд у старшего пустой, и Чанбин ломается под ним, сжимая кисть его обеими руками и утыкаясь в горячее сплетение лбом.       Когда уверял себя, что ничего не хочет, пиздел. Чана он хотел больше жизни. Дотронуться до него, отблагодарить короткой улыбкой, которую Бан точно бы заметил, поцеловать в лоб и упругие щёки, а ещё не бросать. Чанбин никогда не хотел его бросать.       Всхлип вызывает у Чана улыбку. Несдержанный, нервный, и снова, пока Чанбин не сдаётся: маленькая комнатка наполняется его рыданиями. Феликс вздрагивает, закрывая лицо руками.       Враньё забывается мгновенно, потому что Чанбин перед ним раскрыт, уязвим, податлив и разбит. Чан благодарен, что он приехал попрощаться.       Конец.       Чанбин их больше никогда не увидит, Ёнбок больше не вспомнит своего имени, а Чана ждёт сырая земля и заросшая могила. По прогнозу хладные слёзы.