dwlm

      — Зато я умнее! — толчком в бок, а Чан в ответ тухло улыбнулся и кивнул бездумно, чем озадачил младшего, но тот предпочёл не заострять на хмурости возлюбленного внимание — не так уж часто им выпадала возможность остаться вдвоём.       Брюнет улыбнулся нежно, опустившись на холодную траву и приникнув к ней спиной, затылком, бёдрами и ладонями, беззащитно и беззаботно хлопая по месту рядом с предложением сесть или лечь. Чан не отказал, приземлился, ещё не зная, как оправдать непреодолимое притяжение к младшему. Бан уверен, что он — чанбинов спутник, дурацкое небесное тело, которое не может покинуть пространство Со без его разрешения, а тот только охотнее к себе привязывает, раскрываясь перед ним для объятий.       У Со глаза были чёрными, а на дне их горели огни палящего ядра в груди, и Чанбин неосознанно Чана отогревал в своём рту и в своих руках. Бан жался к нему, перебирал теплые волосы в руках, жалея, что не может дать юноше возможность дотронуться до таких же мягких прядей, потому что даже его натуральные шелковистостью с чанбиновыми не могли сравниться, а о крашеных и речи не шло. Чан не знал, что Чанбину этого не нужно.       Младший путался в их конечностях, когда хён наваливался сверху, путался в сбившихся в неудобные пряди волосах, целовал розовые щёки и стукался носом о линзы, чтобы окончательно их снять и стукнуться зубами об его зубы. Чанбин был раскрыт, уязвим, податлив и очарован, а Чан знал, что это пора прекратить.       — Погоди, — Чан выпрямился на руках, садясь на чужих бёдрах. Со не сопротивлялся, хотя с явной досадой облизал недостаточно обласканные губы и проводил лицо Чана взглядом, которого тот не смог увидеть, пока не отобрал обратно очки.       — Что ты нудишь опять?       — Я не… Да перестань ты, — рвано выдохнул, когда Со залез под его майку пальцами. Чанбин не ожидал агрессии и отталкивания его рук, а у Бана сердце встрепенулось в клетке груди. Это всё от волнения. И ацетоновый пот, и головокружение, и мелкая дрожь. — Я хотел поговорить. О том, что нам нужно перестать.       — Почему? — вопрос не новый, не неожиданный, тысячу раз обдуманный и ни разу не разрешённый. Чанбин не выглядел удивлённым. Едва только расстроенным. Он искренне надеялся, что Чан об этом не заговорит.       — Ты же знаешь, что я в этом году выпускаюсь. Ты представляешь, что с тобой будет, когда я уйду? — плохо выражался, не так, как репетировал, потому что взгляд младшего тяжелел секундно.       — Мне похер.       — Чанбин, мне не похер. Я не смогу всегда быть рядом, — отдышка. Лицо младшего плыло даже сквозь очки, а Чан потянулся опереться на землю руками. Тяжко.       — Чан, ты в порядке? — теплые руки на его щеках горящих, взволнованный тон. Чан будет скучать. — Тебе плохо?       — Я перебрал, наверное, всё нормально.       Блондин побледнел, с трудом поднялся на ноги и на Чанбина не смотреть попытался. Тот молча поднялся за ним, потому что ответить ему нечего было и противопоставить тоже. Слов лишних не было, обсуждать нечего, и каждый со своей правдой сошёлся. Поставил галочку и услужил своей совести.       — Значит, мы расстаёмся? — спокойно, так умело, что Чан бы поверил, если бы не знал чанбиновой правды. Сука редкостная, знакомство не из приятных.       — Да.       И, несмотря на это «да», Чанбин поправил на себе кофту, закинул чужую руку на своё плечо, приобнимая за талию. Не прощальная нежность, не просьба отказаться от этой затеи — элементарная потребность довести Чана до дома, уложить на кровать и позвать кого-нибудь, кто скажет, почему он на ногах не стоит. Чанбин не показал слезящихся глаз.       Чан не признавался, чем страдает.       — Где ты был? — Феликс смотрел на время с холодным отчаянием, хотя голос за несколько лет жизни с Чанбином заметно затвердел, а худое тело вытянулось и разошлось в плечах. Со упал на постель устало, прикрыв за собой хлипкую дверь. — С Чаном?       Молчание в ответ.       Ёнбок недовольно скривил губы, и Чанбин знал, что он переживает за них. Но ему до лампочки было, потому что алкоголь впитался вместе с поцелуями, а постель горчила, обнимая его и затягивая глубже в беспокойное марево сна. Чанбин не понял, что произошло.

📎

      У Чонина дома чисто до странного, но Чанбин не чувствует потребности разуться и снять чёрную куртку, когда следует за младшим по коридору. Он не был у Чонина ни разу, хотя тот приглашать пытался.       — Как съездил? — из остатков приличия спрашивает, потому что Ян его вглубь тащит, просит присесть и усаживается за широкий стол, набитый учебниками, которых он ни разу в жизни не открыл.       — Давно с родителями не виделся, — мурлыкает, напевая себе что-то под нос с таким довольным видом, что Чанбина мутит. Или это от голубоватой свечки, неприметно горящей в углу. — С запахом моря. Не нравится?       — Не особенно, — Со брезгливо морщится, стопку тетрадей яновых ставит на стол и последний раз обводит взглядом мягкую постель, ещё не разобранный чемодан, набитый сложенными мамой вещами, собственное тучное, мрачное отражение в широком зеркале. Ему хочется уйти из сладкого ада, царящего в доме младшего.       — Может, хочешь чего-нибудь перекусить или выпить?       — Нет, — и последний взгляд на отросшие корни с синим переливом. Чонин тоже не кукольный.       По дороге домой трезвонит телефон, а Феликс своим безжизненным голосом снова просит приехать. Чанбин ненавидит себя за слабость — и соглашается, пытаясь выкашлять из лёгких голубой аромат.       — Хён, я знаю, куда хочу поступить, — Феликс дёргал свои спортивки в волнении, от радости не мог усидеть на месте ровно, и это первое, что Чанбин услышал с порога.       — Молодец, хуй бумажный.       — Почему хуй бумажный-то сразу? — и упал на занятую старшим кровать, пихнув его в бок, чтобы поместиться рядом.       — Типа важный.       Феликс засмеялся, а Чанбин даже не улыбнулся, и Ли с привычным недовольством ткнул в уголок нежных губ, оттягивая в оскале.       — Представляешь, ещё немного — и я останусь здесь один. Ты будешь мне звонить?       — Конечно.       — А навещать?       — Обязательно.       Никакого энтузиазма, чистая механика, но Феликсу не обидно. Через неделю Чанбин съедет — вернётся в родной город. Через год Феликс поступит в университет. Через год и два месяца признается Чанбину, что живёт с Чаном для удобства, и будет неделю пытаться получить от него хоть какой-то ответ. Через год и шесть месяцев Чан сляжет окончательно, и до Чанбина дойдет, что всё очень и очень плохо.