Иблисово бешенство

— Поговаривают, у Ехидн была такая примета… когда побеждаешь врага — нужно съесть его сердце. Поглотить его душу и тем самым заполучить силу. Нож со свистом переворачивается в воздухе — даже сквозь плотную ткань перчаток он чувствует привычный холод железа. Ножи никогда не нагреваются… может, так только у него, но ножи никогда не нагреваются — ножи всегда чувствуются морозной формой в сапогах, под ремешками на бедре, в руках, на поясе, везде-везде-везде где они запрятаны в дань недоверия ко всему, что вокруг. Этот город нестабилен, не стерилен столь же, сколь родная лаборатория. Венис не может позволить себе верить хоть чему-то. Лишенные и намека на контур зрачка глаза тускло поблескивают в полумраке помещения; свет — редкий дневной свет, гнилой и кислотно-желтый, от солнца — льется через дыры в обшарпанных стенах. Вокруг боль, голод, демоны и никого, кто не набросился бы на него в первый же момент. Точнее, один придурок все-таки нашелся, и — вот он. — Кроме того, я слышал, что сердце должно еще биться. Вот он, такой добродушный, такой милосердный — даже не ведет бровью, когда ему напрямую угрожают. Просто потому что уверен, что не получит ножа; у него ведь были друзья, он тоже выброшен на обочину Вселенной, но у него были друзья. И даже есть. Они ведь сказали: «Сильвер, ты всегда будешь нашим другом! Даже если мы больше никогда не увидим тебя». Вениса успокаивает мысль, что дружить можно только с живыми. Может, не присутствующими прямо перед носом, но с хотя бы живыми. Все, кто заточен в Небытие, оснащенном от силы иблисовым бешенством, по определению мертвы. Два мальчика из будущего, рожденных из одного зародыша, оказались ключом к самой большой проблеме этого мира — оказались самой удобной приманкой, оказались выброшенными в общий кошмар, где даже самые теплые и любимые образы обращаются чудовищами. И к этому даже можно было бы привыкнуть по-настоящему… если бы для Вениса, как бы парадоксально это ни звучало, хоть что-то бы изменилось. Сильвер принимает происходящее легче лишь потому, что отпустить куда проще, чем осознать, что отпускать даже нечего. А Венису нечего хотя бы потому, что стать по определению «злым двойником» какого-то беспомощного… этого… слабого… к чему он вообще приплетает этот кривой разговор про силу и сердца, если здесь нечего красть? (Нечего, кроме отголоска былой нужности — и у «злого двойника» никогда не было даже этого. Мефилес в почти таком же положении просто счастливчик. Мефилес любит, когда его ненавидят. Венис хотел любви и получил, как всегда, просто по ебалу, зато в Кризисном Городе всегда бесплатные сигареты, потому что курить — это привычка только для плохих парней. Венису нравится быть плохим парнем, но ровно до тех пор, пока до него не доходит, насколько же он образ из себя корчит.) Образ был бы похож на вырезку из мальчишеской книги про бандитов или ковбоев, если бы Сильвер был связан, с кляпом во рту и совершенно непреклонен. Но Сильвер сидит даже не на стуле — у стены, с прозрачным, водянистым, нездорово пустым взглядом; этот взгляд любили. — Делить что-то сейчас… бесполезно? — Сильвер подбирает острые коленки ближе к телу. Здесь очень сложно умереть от голода, и ему даже что-то в рот лезет, но он все равно дохлый, как глиста. И мелкий. И ебет мозги своим «это бесполезно» в любом удобном случае, как будто его в детстве знатно побили головой об табличку с сим выражением. Или Сильвер настолько пустой в своей спиралевидной сложности, что «бесполезно» — это безграничная глубина в пустом стакане и выражение любой эмоции к миру. И любовь, и отвращение, и ненависть, и даже какая-то снисходительная жалость к кошмару, волнами накатывающими на Кризисный Город. Ненастоящий, наверное. Как и иблисово бешенство — Иблис заточенный просто создал то, что хотел получить, даже в кромешной пустоте. И даже со своим малым количеством рассудка он… Иблису так поступать — бесполезно. Противное слово, лижущее нёбо и пыльной слизью оседающее на клыках. — Извини, если мы все ошибались насчет тебя, — Сильвер пожимает плечами. И тут же, словно в зеркало посмотрел, а не на совершенно другого ежика, поясняет: — У тебя просто на морде написано, как ты из-за этого убиваешься… Темные плотные сапоги притягивают солнечный жар — Венис чувствует, как гнойно-кислотные лучи почти обжигают ноги. И вдруг вспоминает, что даже не помнит, когда последний раз нормально поспал. Всего один взгляд не на Сильвера, а на выбоину в стене — и взгляд режет до слёз, режет так раздирающе, словно… словно лопнут сейчас сосуды и потечет кровь. У Вениса нормальная, красная. Обычная. Может, разве что, рыжеватая чуть-чуть… Свет на миг ослепляет. — … а твое имя — это от названия города, который потом стал Солеанной, верно? Венеция?.. иногда я слышал, что там были красивые храмы. Не уверен, что правда. История многое затирает и забывает. Венис, конечно, просто конченный идиот — все плохие парни априори тупы — но намек ему предельно ясен. Если в пушистом и крайне недоразвитом существе проснулась внезапная тяга сношаться с кем бы то ни было, то пусть идет куда-нибудь нахуй, потому что… да просто потому что. Потому что не нравится. Потому что хуже Мефилеса. Потому что у него хочется забрать душу, а не увековечить оную. И не хочется отступаться от этого. Даже если внутри чуть скребет осознание: эгоистично и неправильно причинять боль кому-то, кто даже ненароком сравнил тебя с ангелом. Хотя лучше бы сравнил с банши. Было бы куда справедливее. Клыки врезаются в тонкие, незаметные под золотистой шерсткой губы, когда Венис, морщась, глядит на свет — а свет в ответ ухмыляется ехидной гнилью; эта гниль — рапсовая и гипнотическая, как глаза того, которого, в отличие от него, любили и до сих пор помнят. Тем более, что помнят как героя, ушедшего в Небытие вместе с Иблисом, обреченного на скитания в кошмарах и вообще, он очень хороший, но просто очень-очень несчастный мальчик, сердце которого Венис хочет вырвать и впиться в него, сырое и еще бьющееся, не отделенное от вен и почти еще находящееся в груди, зубами. Венис еще слишком молод, чтобы под его глазами поросло все лучиками морщин, но солнце жжет нежную кожу такой изысканной паутинкой… словно они есть и словно жжет-то — именно по ним. — Не понимаю, что ты из себя корчишь. Это выглядит совсем уж- — Закрой рот. Венис не хочет его слушать. Скоро за пробитыми стенами наступит подобие темной ночи — только яркое и рыжее, неоново-алое бешенство заточенного божества, от которого им, упавшим в тот же ров с кольями, остается только прятаться в подвалах полуразрушенных зданий и надеяться, что и на этот раз выход не завалит. У Вениса кровь похожа на иблисов огонь, но последний, когда под него попадаешь, по-прежнему подло обжигает — на месте слишком сильных ожогов шерсть больше не растет, и вместо нее обнажается уродливая белесо-розовая кожа, сморщенная и вскоре теряющая любую чувствительность к прикосновениям. Когда он обнимает себя за плечи, чтобы скрасить одиночество и неуют, шрамом он своих когтей не чувствует: только своих, потому что эта бесцветная глиста — последний, кому он разрешит касание. В конечном итоге, чтобы этого не допустить, у Вениса есть множество острых ножей. Они всегда холодные, один из них, такой же миниатюрный, как остальные, зажат меж тонких длинных пальцев; пальцы, не выпуская оружия, поглаживают карман штанов, высоких и грубых. В том единственном, что не дырявый, всегда есть несколько коробков сухих спичек, измятая пачка и — на всякий случай — обезболивающие таблетки. Средства для обеззараживания воды обычно носил с собой Сильвер, (а еще Сильвер в былое время приноровился под своего ёбыря и научился готовить — даже без таймера и даже на костре в котле умудряется сварганить что-то вкусное… даже с мясом порой. Которого сам он никогда не ест. В общем, Сильвер умел обеззараживать воду и готовил вкусно, но Венис же тоже может научиться этому. Если до белесой гниды дошло — почему не может и до него дойти?..), но у Вениса есть, куда положить их к себе. Венис подступает вплотную к тщедушному ежику, прижавшемуся к стене, и склоняется над ним. От него пахнет кровью, это приятный запах — хочется надрезать, слизать соленое-тошнотворное, а затем схватить крепко, продрать когтями белую кожу меж хрупких фаланг ребер и впиться клыками в глотку. Отплевываться потом от шерсти придется, но… … Венис прикладывает нож к тонкой шее и склоняется над светлым ежиком, едва обнажая клыки. Парадоксально сильно хочется закурить перед тем, как сделать первый укус или надрез. — Ну, так вот, если ты наговорился: я во всем сильнее тебя. Не сопротивляйся. Венис слизывает с губы кровь, пока что еще свою, едва-едва проступающую в трещинах сухой, обветренной кожи. Сильвер, конечно же, просто так сдаваться ему не хочет — и уже через несколько мгновений приходится, поймав зрительный контакт, заблокировать любые его попытки жертвы воздействовать на тело хищника — повелителя и пожирателя. Светлые иглы, не такие длинные, но крепкие, окутывает алая пленка. И можно чувствовать себя еще увереннее, когда та, ко всему прочему, охватывает и каждый холодный нож, прилегший к телу. — Сильвер, я сильнее. Сильвер фыркает, дергает неживым рапсовым взглядом; он смотрит гипнотически бесчувственно, однако, судя по скупым жестам тела, чувствует в происходящем серьезность и пугается. И еще… решает не тратить сил — циановое сияние пропадает, ничего после себя не оставляя. Лишь кислотные лучи обманчиво ласкового солнца вторят ярким глазам. У Вениса глаза ледяные, но живые. Венис кивает собрату, словно благодаря за послушание, и делает первый слабый надрез по белоснежной коже. Рука в темной длинной перчатке прижимает — такое… мальчишечье — чужое плечо к стене, скользит по воротнику пуха и давит на горло. Его шея — тонкая, его легкие — слабые; Венис помнит все это и облизывается вновь, когда чувствует запах крови и понимает, чья она. Голубая. Вязкая. Впитывается в пушок. Остается на ноже, ровные разводы, словно резал масло… … Венис лижет ранку шершавым языком. Из глотки вырывается удовлетворенное мурлыканье. Вкусно — солоно, железисто, вязко, непривычно и оттого сладко. Живот сводит спазмом. Когда смещаешь палец на легко прощупывающуюся венку под самой челюстью, слышно, как хорошо бьется сердце, которое так хочется вырвать. Сильвер вновь фыркает — уже смешливо. И, дернув маленьким носом-кнопочкой, разводит в стороны ноги и притыкается тощим задом к коленкам — и, махнув хвостиком, даже умудряется уложить его на них и почти ткнуться Венису в пах. — … так вот что хочешь, — ежик улыбается отчаянно. Венис еще чувствует на языке вкус его крови. — Только с порезами и… как знаешь делай. Я вообще не горю желанием, но уж лучше так, чем… Это заслужило удара по морде — не кулаком, но сильной пощечиной наотмашь. Без торопливого спихивания с себя — так сидеть удобно, — без лишних, поначалу, слов; Венису омерзительно с того, насколько эта глиста думает своей пушистой течной жопой. Над этим даже поиздеваться хочется: раз кошки играют трупами мышей, почему бы ему не поиграть мразотным мальчишкой? Венис хочет поиграть. Венис скалится, когда кладет руку теперь на мягкий впалый живот; Венис слышит напускное мурлыканье и чувствует, как тощий зад трется. В рапсовых глазах — ничего, в изгибе рта — отвращение к происходящему и к Венису. — Мне нравится твоя уверенность в том, что все хотят тебя трахнуть. Венис шлепает его издевательски и наотмашь — не чувствуя никакого возбуждения. Только ненависть усугубляется, когда пушистая тварь выгибается худым телом и оплетает ногами за пояс. — Лучше трахни, чем прирежь. Сильвер ведет плечом, скалит острые мелкие клыки, ведет бровью и хитро задевает потенциального партнера взмахами хвоста. Кто бы и как ни вертел его ранее — Венис, который не успел в этой жизни даже потрахаться в силу того, что он «злой двойник», признает: приспособленец и сучка этот ваш герой знатная. Еби не хочу. Хоть прямо сейчас. Венис не хочет — Вениса его умение изъебнуться бесит до дрожи в когтях, давящих на впалый живот. И при этом мысль, что Сильвер, в отличие от него, всегда был ни кем иным, как приспособленцем и дешевой шлюхой для первого желающего в виде Шэдоу, его немного успокаивает — заставляет чувствовать себя немного возвышеннее. Отпустив из пальцев белую шерстку и перехватив холодный нож, Венис нащупывает в кармане почти пустую, раздербаненную сыростью и жаром картонную пачку — не достает, лезет сразу в карман за парой сигарет и спичками. И, вытянув, бросает взгляд на развалившегося расслабленно ублюдыша. Кидает одну сигарету ему на живот — лови. — Покуришь со мной? Вторая ложится в зубы. Спички не сильно отсырели — чиркает легко, искра выходит и огонек мгновенно перетекает с одного на другого. Дым горчит, отдает влажным воздухом и чем-то залежавшимся. — Ты знаешь, у меня легкие слабые… — А ты что — жить собрался? Сильвер смотрит пристально — хотя он всегда пристален — и недоверчиво берет свою порцию ядовитой херни в руку. Вертит. Смотрит-смотрит-смотрит. Видимо, ему надо объяснять. Или уламывать — как он это видит. — А если я скажу, что у меня на это встанет? След от руки на светлой щеке, пятно циановой крови на детском пушке, сигарета в тонких пальцах и мелких острых зубах. Где-то во вселенной живых один любитель дешевых блядей вертится в своей стазисной камере — потому что ничего не было, но память осталась. Венису хоть бы хны, но ему хочется, чтобы этот ком пуха и выебонов хоть немного покашлял. Ком пуха и выебонов прикуривает, но затягиваться даже не пытается — набирает дым в рот, морщится и тут же выпускает сизое облачко в воздух. Венис вдыхает поглубже и расслабленно прикрывает глаза. Долго ждать не приходится, как и просить Сильвера затянуться. Кашель слышится через несколько секунд — короткий хвостик мельтешит, по хрупкой тушке с горячим и вкусным сердцем проходит дрожь. Засчитано. — Если тебя… — кашляет, — это возбуждает, то ты… кха, очень странный. Венис открывает глаза. Ему нравится поволока слез на безжизненном рапсе. Сильвер непослушно тушит даже не начатую толком сигарету об пол, морщится и даже нюхает свои пальцы. Ему, конечно, не нравится, что те пахнут. И еще меньше нравится, когда Венис выдыхает дымом ему в лицо, а затем — тоже до конца не докурив — крепко хватает тонкую белую руку и тушит об доверчиво обнаженное запястье. Слышит скулеж и видит черную угольную полосу и крепкий ожог на белой коже; пахнет чуть подпаленной шерстью. Не привыкший к такому обращению, хороший мальчик скулит от боли уже сейчас и стискивает меж бедер бока своего злого двойника. Венис впивается зубами в острое плечо и жмурится, когда слышит, как рвется плоть… и когда чувствует вкус крови на клыках и языке. А еще одну попытку Сильвера атаковать психокинезом не приходится даже пресекать — алых печатей защиты достаточно, чтобы он ничего не мог сделать и только дергался, скулил и ныл. Худые, тонкие, как палки, ноги в грубой ткани штанов по-прежнему жмутся к бокам; Венис сжимает в пальцах узкое бедро и вгрызается почти до хруста, жмурится и что рычит, как голодный зверь, а слабый мальчишка только и может, что пытаться ударить его — и пытаться безуспешно. Венис не хочет убивать его быстро, и это становится единственной причиной вместо того, чтобы вырвать клок плоти, выпустить живые — и развороченные — мышцы из зубов. Венис облизывает окровавленные губы и ему липко-липко, почти сладко. Сильвер перед ним распластан — в его глазах еще больше смерти, а приоткрытый рот длинно стонет. Венис даже чувствует нечто предшествующее вожделению: он хочет возжелать это беспомощное, залитое вязким циановым создание. Приподнявшиеся в ширинке штаны… слишком больно, чтобы тело не реагировало. Венис готов молиться Иблису, чтобы захотеть это выебать, но у Вениса не получается. Ни молитв не знает, ни способов заставить себя желать чего-то, что изначально и близко рядом с его представлениями о сексуальном не стояло. Венис опускается мордой в обнаженную грудь Сильвера и вдыхает запах его тела, оставляет липкие теплые следы на пушистом «воротничке» — слышит сбитое дыхание и быстрый стук маленького, шумно гоняющего кровь сердца; Венис хочет его вырвать, но еще чувствует, что рано. У Сильвера совершенно непонятным образом стоит член, выпирает под штанами, и почему-то это не вызывает отвращения. Сильвер взмахивает коротким хвостиком, жмет к голове уши и чуть выпускает язык, пока его взгляд косится на проросшие в стене старые часы: ни он, ни Венис не знают, откуда они могли бы там взяться, не будь мир иллюзией. Но мир есть иллюзия, а часы идут в обратном направлении — и идут медленно. Ведут отсчет. Венис смотрит, как кровь течет из ран мальчишки и как того начинает лихорадить едва ли не на пустом месте. И именно тогда понимает, в чем дело. Или он сдохнет, или Иблис восстанавливает его и восстанавливает уверенно, или он сдохнет, а потом воскреснет. Венису парадоксально сильно нравится последний вариант, если в этом в принципе есть парадокс: с трупом-то ничего уже не сделаешь. Отмщение за то, что кому-то удача улыбается, а кому-то нет, заложено в смерти и поглощении искр улыбки этой; после отмщения поле остается выжженным, а город пустым и разрушенным. Однако не насмотрелся ли Венис на выжженные поля и Кризисный Город? Не есть ли они то осточертевшее, в чем он жил, жил, жил — и после условной гибели очутился вновь? Поэтому Венису очень нравится думать, что душа бессмертна. Особенно в месте, где пространство и время изменяются во имя воли некоей Сущности. Сущностей — божеств, их подобия и созданий вообще никак не объяснимых — понять нельзя. Они просто существуют. Ибо даже если бы вы вдруг поняли Мефилеса, это не дало бы вам ровным счетом нихера. Наверное. Венис бы не понял точно. Венис зачем-то встряхивает головой и пытается сфокусировать взгляд на Сильвере, и в Сильвере чувствуется нечто лихорадочное уже настолько, что выпущенный язык и взмахи хвостами еще меньше кажутся просто новым уровнем нимфомании. (Если выдохнуть, вспомнить про недокуренную сигарету и чуть более свежим рассудком подумать, то о последней речи не шло изначально, потому что пушистый мальчик хотел только выкупить свою шкуру и не более того. От этого даже становится немного понятнее, почему тело откликается на него чем, мать твою, угодно, но не желанным вожделением.) Стоит сжать его плечи руками и приткнуться кончиком носа в шею — и начинаешь чувствовать нездоровый жар и слышать все сильнее сбивающиеся дыхание, то, как сердце пропускает удары, как циркулирует вязкая, вытекающая из слабого тела кровь, как шумит хриплый-хриплый голос. У Сильвера голос красивый и звучный. Был бы таковым, если бы Сильвер не задыхался при первой же возможности. Старые часы беззвучно тикают. Венис тепло выдыхает в раскаленную шкурку, прежде чем подцепить ее зубами и чуть оттянуть, не протыкая, и почти сразу же зализывает. На языке остаются шерсть, привкус крови и: — Истерика. Лихорадка. Его слова заставляют взгляд, по определению безжизненный, соскочить с настенных часов на прищур голубых глаз — морозных настолько, что даже живых. Эта живость немного встряхивает его, заставляет очнуться и зашевелиться хоть сколько-нибудь внятно; светлая ладонь вдруг впивается в предплечье. Когти вдавливаются в шкуру до крови. Глаза — в глаза напротив. — Венис… — Дыхание сбивается, голос хрипит, но маленький аккуратный рот растягивается в зловещей ухмылке. — Это бесполезно… я не умру… Сильвер посмеивается тихо-тихо. Венису не нравится, как это звучит. — … кто бы мог подумать… — Сильвер кашляет, — … кто бы… что моей жизни захочет Иблис. В этот момент старинные часы, вросшие в обшарпанную стенку, обретают именно тот смысл, который Венис от них ожидал. А еще Венис вспоминает, что сам не заметил, куда бросил нож… и парадоксально мало этим сейчас интересуется: во-первых, ножей у него еще много по карманам и сапогам, а, во-вторых, рвать и резать сейчас куда приятнее когтями и зубами… точно зверь. Все более разъяренный и распаленный с каждым мгновением хищник, на которого смотрит сейчас отнюдь не несчастная зверушка: на него смотрит существо куда более многогранное и оттого жуткое. И злящее. Венис чувствует, как пальцы напрягаются до дрожи. — … Иблис регенерирует меня, — подмечает, между тем, Сильвер. Скалит зубки. -… а ты сходишь с ума. Я могу разделить с тобой и это… Венис чувствует, как тощий зад крепче тычется в бедра — штаны мальчишки приподняты колом, в глазах — мертвая пустота, а тощая ручонка тянется куда-то вниз… … и Венис принимает вызов: Венис позволяет безмозглой потаскухе с кровоточащими ранами повести ногами костлявыми и мелкой лапой скользнуть по обнаженному животу собрата. Касание настолько выверенное, что до морозца по холке; Венис еще не может, но уже предчувствует эту возможность. — … может, тебе и правда легче станет?.. Сильвер выпускает маленький шершавый язык, и когда когти Вениса вонзаются в него, как в масло, мальчишка закатывает глаза до смешного картинно, но расстегивает штаны вполне правдоподобно. И все бы ничего, если бы свои. Но Венис не отталкивает хрупкую и мягкую, приятно зарывающуюся в комок густого пуха ладошку; Венис чувствует, как ловко пальцы находят чуть влажную по определению ложбинку голой плоти, но почти не реагирует на это сходу — и для начала погружает пальцы глубже в глотку, заворачивает проколотый язык и меж когтей перетирает густую кровь. Сильвер жмурится, бьет по его бедрам хвостом и водит пальцами между лап. Там становится немного тепло. Сильвер сглатывает кровь и почти что втягивает в глотку пальцы. Мелкие клычки больно кусаются в диссонанс с нежной лапкой, ласкающей настолько аккуратно и приятно, что Венису даже немного не по себе. Если он действительно трахался с Шэдоу, то… да, у этого зазнайки была причина так зазнаться: к кому попало такие хитрые и старательные шлюхи не липнут, наверное. Венис не может ума приложить, почему тогда через такое презрение Сильвер настолько хорошо работает рукой, что через полминуты он, в рот пушню лишь морально и в переносном смысле ебавший, ловит себя на возбуждении. И лишь поэтому вытягивает пальцы из попорченной пасти, глядя, как смачно тянутся за ними ниточки крови и слюны. Жутко, что его язык еще шевелится и даже позволяет обладателю относительно разборчиво говорить. — Это твой первый раз? — Сильвер смотрит пристально, в душу — соврать ему как-то сложно. — Есть такое, — признается Венис и ловит себя на том, что это даже почти не стыдно. — С парнем или вообще? — по светлому подбородку подтекает вязким цианом. У мальчишки фарфоровые клычки в кровавых разводах. — Вообще, — Венис чуть выпрямляется в плечах и щурится. — Но как будто ты от девчонки отличаешься. Сильвер хрипло смеется, пуская из пасти целый комок кровавой слюны: — Почти ничем. — Комок плетется по светло-бежевому подбородку и едва не опадает в окровавленный белый пух. У Сильвера мягкий пух, тощие ноги и огромные бездушные глаза; почему-то, словно у тебя больше нет ничего и никогда не будет, ты _отчаянно_ хочешь целовать до уродливо сахарную и совсем-совсем чужую шлюху. Венис готов дать зуб, что если бы Шэду дали еще денек повидаться с Сильвером, он бы ежечасно ставил его поочередно на колени и раком. А Сильвер бы не противился. Сильвер не противится Венису тоже, но что-то в подкорке мерзко царапает от мысли… от мысли, что он лезет трахать чужую шлюху, которую изначально до невозможного хотел сожрать. От странного голода меж ребер сводит, и, кажется, этот голод не может унять даже недавно выкуренная сигарета. Венис чувствует, как внизу становится горячо, мокро и тягуче — окровавленные пальцы с мелкими коготками ведут очень мягко… приятно? Венис прищуривается, подергивает, как блажной зверек, носом. Окровавленная пасть, пробитый когтями язык — все это тянется к нему; Вениса с легким укусом целуют в шею, сжимают клычками светлую шкуру. Венис чувствует, как хочет все большего. Венис перехватывает тонкую руку, крепко, почти до боли, сжимает запястье — и видит след ожога. На руке у мальчишки почти нет плоти, которую можно было бы съесть, но он так голоден… … у Вениса еще нож есть. Венис тянет его из сапога, перехватывает в свободную ладонь и надрезает дурацкие складчатые джинсы маленького героя по шву, от хвоста до промежности. Он так голоден и потому он, выламывая тонкое запястье с хрустом и хриплым визгом, легко вгоняет член под оттопыренный хвостик. Тугая плоть крепко и сладко-сладко сжимается импульсами, и для того, чтобы чувствовать удовольствие, даже не нужно двигаться. Даже не порвал… еще бы шлюху порвать — он узкий, но эластичный, и Венису нравится смотреть, как от перелома и резкого проникновения по его щекам проскальзывают слезинки. Хвостик трясется, щель — сокращается. Он постанывает тягуче и скуляще, сам напрашивается небольшой вывод, что на течную сучку он похож очень сильно. Венис делает несколько медленных и глубоких движений; тонкие ноги дрожат, открывается рот — Венис целует этот рот, собирая на язык циановую кровь. А затем покидает трепетно сокращающееся нутро и, отпустив сломанную руку, шлепает — и видит моментально растянувшуюся, раскрытую дырку. Венис хочет поставить его кверху задом и связать. И делать что угодно — грызть суховатую плоть, царапать и обжигать сигаретами торчащие из спины позвонки; в конечном счете — жестко оттрахать и несколько раз кончить внутрь: будет хорошо, когда из него польется. И еще есть хорошее. Венис вдруг скидывает его с коленок; Венис поднимается сам на колени и, уже понимая, что сучка никуда не денется и не будет кусаться, по самое горло проталкивает в рот. Хватает под глотку — и давит, пока мальчишка не начинает в слезах дергаться, кашлять и сучить конечностями. Потом успокаивается. Венис, почувствовав затишье, движется в его узком горле и чувствует, как по члену стекают слюна и кровь; они пуще прежнего заливают подбородок, а мутные желтые глаза почти закатываются. Хвостик пушистого мальчишки так отчаянно бьет по земле, что Венис даже не знает, что туда засунуть. Поэтому выскальзывает из флегматично раскрытого клыкастого рта; тянется циановая от крови слюна — и снова рот не закрывается; Сильвер подергивает задом. Закончить приходится так. «Приходится». На самом деле, Венису понравилась идея чуть трахнуть его под хвост, после чего заставить послушно сосать. Его проколотый, кровоточащий и в мясо превращенный язык едва шевелится, но горло работает так, будто он… он делал это постоянно? Много раз он делал так для Шэдоу? Для порванного языка и изгрызенного тела это… очень хорошо. Хочется даже оставить пушистого мальчишку живым — дать регенерировать, связать и делать все, что душе угодно. Сильвер не проглатывает специально: кровь мешается со спермой, течет из маленького аккуратного рта. Белесое-полупрозрачное смешивается с густым циановым, липким даже на вид. То ли Сильвер просто не показывает, что ему такую смесь глотать тошно, то ли… а можно ли хоть что-то делать специально с развороченными ртом и горлом?.. — Ну… ты… Можно. Говорить, видимо, можно. Венису тяжело дышать, но смотреть на перепачканную в семени, побитую и оттраханную зверушку ему нравится. Что-то внутри становится… удовлетворенным. Не таким голодным. Даже глаза у Вениса — ледяные — гаснут, когда он немного приходит в себя. Немного вспоминает, что, вообще-то, злился на эту гниду и безумно хотел сожрать; вспоминает почти насильно, будто одернув себя. Хотел сожрать. Но, кажется, гниде пушистой найдется более практичное применение. Венис все же удосуживается застегнуть штаны, когда присаживается, подобрав под себя ноги, напротив Сильвера. Он касается грязной развороченной морды рукой, ведет пальцами — будто проверяет целостность. Будто сейчас попросит прощения. — Давай так, детка. Я… Но только он не просит прощения — он склоняет голову почти что хищно, заглядывает в по-кукольному пустые глаза и нащупывает свободной рукой сигареты в кармане. И спички… куда он положил спички? Ему хочется расслабить и утихомирить себя еще сильнее прежнего. — Я не буду исполнять задуманное, если ты кое-в-чем, что я хочу, поучаствуешь… Тебе же страшно от мысли, что я могу разрезать тебя и грызть на твоих же глазах? Сильверу, конечно же, страшно: он с самого начала готов был подставить все свои щели одновременно, лишь бы его не ранили еще сильнее… Сильвер точно готов к сексу намного лучше, чем к насилию — это почти что смешно, но у него зад не порвался даже без смазки. — Я хочу… м-м-м… провести небольшой эксперимент, что ли? — пачка, наконец, попадается под руки и приятно шуршит. Сильвер смотрит безотрывно, дышит — с хрипами. — Посмотреть на другую сторону медали, раз делать тут все равно нехер. Сильвер выглядит, мягко говоря, недоверчиво. Конечно, ему трудно говорить все еще развороченным ртом, в который опять едва ли не лезут, но он все-таки спрашивает — слышно едва, но достаточно, чтобы Венис мог разобрать слова: — И… что ты собираешься делать?.. Венис закуривает, на этот раз ничего хорошему мальчику не предлагая. Даже, простите-Сущности, не лезет ему в морду так же упрямо, как поначалу, даже если подсознательное желание поцеловать разбитые губы обжигает язык не слабее табачного дыма. Вкус его крови… это что — новая саморазрушительная зависимость? — Для начала, ты регенерируешь. Поспишь, подумаешь… мне интересно, ну, почти поиграть. Посмотреть, что будет тебе, наоборот, приятно. Может, даже слишком приятно, чтобы ты немного забывал, какой я мудак. Венис даже не знает, смеется он над правдивостью своего утверждения или над тем, как высоко мальчишка себя ставит, как он разграничивает пъедесталы на «для самого хорошего» и «для этого жалкого засранца». А может, он просто хочет казаться более искренним, чем есть на самом деле, когда думает, на какую бы подстилку [свою подстилку? хаха] этого гниденыша уложить. Даже озирается по сторонам, будто есть что-то, что можно забыть — будто не существует возможно материализовать что-то, что он хочет получить. Как часы, как жажда жизни пушистого идиота — да как что угодно. — … ты… прав. Это лучше. Впрочем, они все равно таскают с собой кучу барахла. Венис поднимается с места, немного пошатываясь, зажимает клыками сигарету и морщится от дыма, попадающего в глаза. Мешок с минимумом необходимых вещей… обычно он его и таскает, потому что гниденыш хиленький и маленький. Хотя не то чтобы ему было тяжело, и… когда он подходит и наклоняется, чтобы нарыть свернутое в рулон одеяло, Сильвер спрашивает: — Ты куда?.. Венис вздыхает. — Ухожу, блять, конечно. Как еще думаешь? Кажется, хотя бы иронию эта тупая пушня понимать умеет — даже притихает, когда принимается потирать пальцами покусанный рот. И даже выглядит благодарным, когда Венис расстилает самое мягкое, что у них вообще одно на двоих есть, и спихивает его туда; пусть поблагодарит еще, что не с пинка. — Спи, — выплевывает он, когда бросает окурок на пол и растирает пепел сапогом по полу. — Без тебя я, может, и съебал бы, но одеяло жалко. — … ты сама доброта, — хрипло усмехается Сильвер, устраиваясь на настиле клубком настолько маленьким, что Венису даже стало бы жаль. Стало бы, если бы не понимание, насколько много яда и грязи прячется под белой пушистой оболочкой. Венис делает несколько, неловких от усталости, шагов назад, прислоняется спиной к стенке и… ждет. Ему действительно хочется, чтобы Сильвер поскорее уснул. Часы на стене не меняют хода, они монотонны и лишь тянут осязание времени, поэтому на них он долго не смотрит. Будет ли он спать сам… пока не знает. В любом случае, определенные вещи ему нужно будет подготовить до того, как это чмо придет в себя и, слава Иблису, регенерирует.