Иблисово бешенство

— Доброе утро. Утро — условное — начинается с того, что Венис раскручивает клубок пуха и костей, уже совершенно целый; будто и царапины на нем не было. Одежда не восстановилась только, да и кровью всё заляпано знатно, но это уже, стоит честно признать, не вина даже сотню раз идиотской пушни. Нехрен было рвать что ни попадя и класть убожество на что попало, — думает Венис, когда растягивает рот в совсем не напускной улыбке и, придерживая светлую мордочку, протягивает к приоткрывшемуся рту кружку с водой. Сильвер сонно жмурится, и Венис впервые замечает, что под тонкой шерсткой его щеки покрыты веснушками, едва заметными. В этот момент его успокаивает мысль, насколько они оба разные, насколько всё, что происходит… не зазорно? Сильвер ничего не говорит, но пьет послушно — даже зубами край железки прихватывает, набирая в рот как можно больше воды. Пыхтит даже забавно, почему-то не тянется руками и старается ничему не противоречить. Похвально, может быть. Когда он шумно проглатывает последние капли, Венис спрашивает одновременно учтиво и отстраненно — и не знает, как унять улыбку, относящуюся совсем не к «чудесное утро, как я рад видеть в него такую прелесть»: — Есть хочешь? Сильвер чуть склоняется вперед, опираясь ладонями о настил. Он мотает головой и прячет глаза. То, что он, верно, даже не проверяет, может ли использовать психокинез, Вениса устраивает целиком и полностью. — Или еще воды?.. — Нет, мне хватит. За ушком его чесать кажется… приятным. Даже когда понимаешь, что Сильвер эту руку наверняка с радостью откусил. В любой другой ситуации, конечно же. А сейчас можно почухать его, как щенка, потрогать пушистую мордочку и притянуть к себе поближе, словно рассматривая — и заставить посмотреть в глаза. — Если тебе станет плохо, ты скажешь мне об этом, — Венис притыкается носом, чуть более мокрым и острым, к носику совершенно потерянного на вид ежика. — У нас теперь доверительные отношения. — Мне бы хотелось, чтобы это так работало, — фыркает ежик. Предположительно, думает о своих порванных штанах и вспоминает вчерашнюю боль — о чем ему еще переживать? — Но делай как знаешь. Я не буду сопротивляться. Этого достаточно. Этого же правда достаточно? Венис не может прекратить скалиться, как сумасшедший, и закрывает как следует рот только когда притирается морда к морде с низким, утробным фырчанием. — Ты не захочешь. Когда Венис касается кончиками клыков его предплечья, шерстка белая встает дыбом. — … ты обещал, чертов ты… Но вместо того, чтобы действительно укусить, он проводит по мягкому пуху языком, словно пытаясь нащупать следы вчерашних радостей — добирается до самой шкурки-кожицы, нащупывает то ли кость, то ли хрящик, то ли плотную венку, но только для того, чтобы лизнуть. Можно снять плотные высокие перчатки, голыми руками пройтись по бокам, раскраивая последние пуговицы на подранной вдрызг светлой рубашечке; можно притянуть тощую тушку еще ближе, чтобы не менее тощим задом усадить на колени. — Я обещал. Ты совсем не веришь мне? Да, не верит. Очевидно, что не верит. Просто надо было что-то сказать в поджавшееся длинное ушко, почти что шепотом, почти что нежно. Можно еще раз провести клыками, но уже по этому ушку, по тому самому, за которым недавно гладил. Сильвер теплый, хрупкий; наверное, кости у него тоже ломкие, как сахар. Сильверу дозволено говорить, если ему что-то совсем уж не понравится, и Венис обещал, даже зная, что его обещаниям не верят, остановиться — только поэтому так рано ломать сахарные косточки и утолять голод, прогрызая нежную плоть, их окружающую. Только-только поэтому. Венис принюхивается, ищет что-то в запахе бесцветного существа, суть которого до конца не способен понять. Боже, какой же он отвратительный, уродливый и никчемный, но что делать с хрупкостью и совершенно уникальной, невинной и шлюшьей… красотой? Очарование, не противоречащее уродству, сливающееся в ним в пахучее липкое месиво, в пульсирующий в руках Вениса организм. … ощупать внутри. Хочется ощупать внутри, насколько это возможно сделать без разрезов. Конечно, трогать маленькое, трогательное, но сухое сердце — самое желанное и сладкое, что можно сделать; Венис хотел сожрать его от ненависти, но теперь жажда поглощения становится частью мучительной, тягучей, как грязь омута, любви. На которую не нужно ответа, в которой не нужно рыцарства и ласки. Любовь к каждой косточке, к грязной, ядовитой натуре, к восхитительному страху — и к отвращению, спрятанному глубоко за рапсовыми бездушными глазами. Сильвер неодушевленный. Его… даже можно любить. Как-нибудь. Так же плохо… Иблис, лучше не станет? Не станет? — … я не буду делать тебе плохо, Сильвер. Мы договорились, да? — челюсть ноет от оскала и старается не сжаться на нежном ушке. Не сжимать челюсть сложно. Но ей хочется хоть как-нибудь двигать, поэтому… поэтому нет ничего лучше, наверное, чем примять пушистую шерстку на костлявых-сахарных боках, чтобы точно никуда не делся, и скользнуть языком в рефлекторно приоткрывшийся рот. На его губах засохло пахучее и горько-соленое вперемешку с кровью, и это немного неприятно, но совсем не критично. Венис все еще совершенно точно не умеет целоваться, поэтому лишь отдаленно представляет, как нужно склонить голову, как нужно дышать и — насколько плавно скользить по тощему телу вниз, заводя пальцы под пушистый хвостик. Кожа под ним нежная, лишь едва прикрытая пушком. На ягодицах — мягкая длинная шерстка, где-то между — нежно-нежно-нежно; только пригладить подушечками пальцев, пока по запястьям не хлестнет слабо. Если немного надавить, становится чуть липко. Венис хорошо помнит чувство, испытанное им во время проникновения. Очень тепло, едва-едва влажно и узко на грани болезненного, так, что хочется еще. Но если он не готов торопиться, Венис может немного подождать, и может повалить его на лежанку, прихватить ладонями под ребра и притереться меж раскинувшихся ног. У него тонкие длинные ноги… тоже хрупкие, тоже легко-легко выломать, если захочется. Поцелуй был неправильно долгим, но Сильвер не сопротивляется так, как и обещал: Сильвер только отводит взгляд, когда чужой язык соскальзывает с теперь-влажного рта и щекочет кончик длинного уха. — И может, тебе что-то очень нравится? — спрашивает Венис, когда чуть приподнимается и оглядывает очаровательное неживое, распластанное под ним. — У тебя… очень… Он ничего не может сделать — пальцы сами собой возвращаются к нежному межножью, к аккуратной границе нутра. Немного липко… Сильвер молчит, едва заметно шевеля бедрами, и на пальцы приходится сплюнуть. Слюну можно чуть растереть, а потом — специально без перчатки — осторожно протолкнуть внутрь палец; большим можно подняться к паху и задеть ложбинку, мягкую кожу, под которой прячется плоть. Венису нравится, как порванная ткань штанов прячет тощие ноги, но обнажает все остальное. Внутри он пульсирует. Надо же, даже здесь — отголосок сердцебиения… особенно если надавливать пальцем то здесь, то там, прижимать мягкие стенки покрепче на несколько секунд… да, пульсирует. Не так сильно, как пульсировало бы, прорежь он узкую грудь (самым красивым ножом, так, чтобы косточки — особенно ребра! — сладко хрустели под лезвием) и коснись горячего сердца, но сама мысль о жизни неодушевленного заполняет собой разум и раздувается в нем, как мокрая губка. Сильвер все еще не сопротивляется; машет хвостиком, коротким и пушистым-пушистым. Можно добавить еще палец, это совсем не сложно, можно шепнуть на длинное ушко: — Ты не против, если следующим буду я? Сильвер мотает головой, насколько выходит, прикрывает глаза как будто устало, но все еще следит из-под ресниц. Глаза у него не то чтобы на мокром месте — просто влажные, неживые и мутные-мутные. Он валится чуть набок, опирается на локоть, приподнявшись, и чуть толкает Вениса в грудь плечом. Протолкнуть пальцы полностью становится удобнее, и, кажется, больше двух ему не нужно, достаточно чуть сильнее тереть слегка взмокшую ложбинку на лобке: разве Венис не хотел с самого начала, чтобы этот игрушечный мальчишка не сопротивлялся чуть более искренне? — Ну вот, хороший мальчик, — говорит он, когда слышит, как подхриповатое дыхание становится еще тяжелее. Почему-то на этих словах Сильвер дергается, будто подготовившись к чему-то внезапному и болезненному, однако… ничего не происходит; только одна из крупных ладоней поглаживает впалый бок и слабый совсем, мягкий живот — легко продавить, прощупать. Говорил, почти ничем от девчонки не отличается и недалеко от правды ушел. Нет, Венис не будет его ранить, потому что Венису нужно хотя бы небольшое доверие со стороны кого-то, кого он желает изничтожить, отравить медленным-медленным ядом, вливаемыи понемногу в топленый сахар. Сильвер — хороший мальчик, очень любящий сладкое. Не только, наверное, еду. Раз он так любил Шэдоу… если любил, а не просто использовал для унятия похоти и поддержки уверенности в том, что никто не откажется его трахнуть. Пальцы выскальзывают из теплого нутра, только когда Венис понимает, что мальчишка возбужден — когда из-под кожи и шерстки показывается немного странный по форме, но достаточно аккуратный член. Мокрый, если провести рукой; его обладатель выгибается и всхлипывает, если притереться животом. Венис этого и добивался… достаточно, чтобы перевернуть, — Давай немного поменяем положение, — после предупреждения, на живот и придержать тощий зад приподнятым. Венису хочется видеть его тонкие руки, сжимающие настил, и он добавляет: — Можешь на четвереньки? И Сильвер даже слушается, выпрямляясь в спине и склоняя голову. Весь тонкий, костлявый, почти прозрачный… хвостик не задирает, но словно в сторону сдвигает — и Венис не хочет торопиться. Штаны расстегнуть одной рукой не шибко легко, но в два раза приятней возможного при условии, что вторая рука придерживает и поглаживает пушной зад и — такое же тощее — бедро. Этим не наешься и от фантазий о чем-то мягеньком это далеко, но здесь выбирать не приходится. … да и, если честно, худенькое щупать тоже приятно. Вместе с хвостиком… хоть это и не занятие на долгое время: последняя застежка со звоном поддается, и мгновением позже член уже удобно притыкается к подхвостью. Уже можно войти, если не думать о том, что Сильверу будет немного больно — услышать взвизг, получить хвостом по животу и почувствовать, как сильно сжимается его нутро; на этот раз Венис, правда, находит куда более заманчивым сделать ему… приятно. Разве не в чувстве несколько вымученного и при том физиологически искреннего возбуждения раскрывается шлюшья натура? Удовольствие может завести его дальше, чем боль. Венис наклоняется, притираясь намокшей плотью к щелке и чуть выше, ведет рукой по впалому животу и прихватывает пальцами теплый-теплый член мальчишки. Спрашивает тихо-тихо, чуть низко: — Готов, детка? Я могу еще немного поработать пальцами. Сильвер жмет к голове ушки и чуть вздергивается — и трется; чувствуя, задирает пушистый короткий хвостик. Почти валится на грудь, говорит на шумном выдохе, почти дрожа: — Мне… нужно… смажь получше. Конечно. Конечно, все для потёкшей зверушки… совсем не сложно отстраниться, сплюнуть на пальцы посильнее и толкнуть парочку в и так слегка воспаленную дырочку. Как сильно у него будет натерто уже после и насколько отчетливые следы останутся на его теле? — Часто тебя на сухую?.. Он шипит коротко только. Красноречиво. — Делай что делал, — фыркает ежик, едва заметным движением бедер насаживаясь на пальцы глубже. — Я хочу… Что хочет прелестнейшая зверушка?.. Венис с хлюпаньем — неловко — освобождает его нутро, после чего вытирает ладонь об ткань порванных штанов мальчишки. Он уже готов взять его, так чего мог так резко захотеть Сильвер? — Говори. Сильвер молча притыкается костлявым задом. Выдыхает шумно, с хрипотцой… Венис смотрит на него горящими, словно восхищенно-предвкушающий мальчик здесь он, взглядом, прежде чем перехватить… игрушку? игрушку за пушные бока. И повторить: — Говори. Я сделаю, как ты хочешь. Не захочет же он сейчас прекратить, верно? Тем не менее, в его словах есть что-то настолько неискреннее, что это слышит даже такой твердолобый кретин, как Венис. — Поцелуи… укусы за холку, — шелестит слабый голос. — Я хочу это… снова. Я хочу, чтобы… — Тш-ш. Венис, когда входит, притирается к спине — чувствует животом позвонки и слышит ушами высокий сучий скулеж, — прихватывает зубами холку встрепанную, уткнувшись носом меж темно-серых игл. Сильвер припадает на настил грудью, жмет ушки к голове и дрожит в ногах. Он по-прежнему узко-податливый. — Ш… Венис… Тонкие руки изящно напрягаются. У Сильвера длинные костлявые пальцы, и Сильвер пытался звать Шэдоу. Не позовет. — Погромче, сладенький. Сильвер скулит, машет хвостиком и трясется, но… слушается. Когда Венис проникает в него до упора, он сжимаеся импульсами, но скулит уже слышимей: — В… Ве-е-ни-и-ис, — ноет, прижимаясь задом, в настил, почти что хнычет. — Пожалуйста… Венис же знает, что это, быть может, наигранно — так почему так приятно это слышать? Приятно слушать, пока лижешь прикушенную холку, фыркаешь в нее и снова кусаешь — и чуть мокрые пальцы кладешь на изящную руку. Чувствуешь пушистый хвостик, щекочащий живот. В конечном итоге, даже с импровизированной смазкой движешься с небольшим трудом, но… Венис клык даст, что это приятно. Очень приятно. Короткие, но быстрые движения, дрожащие лапки в мешковатых джинсах и тягучий скулеж: — Т… ты… не был таким шершавым… Венис всегда был чуть шершавым. Почему эта сука не почувствовала сего факта тогда… — Тебе нравится? — он приостанавливается, чуть выпрямляется, чтобы выйти хотя бы наполовину… или больше. Если отстраниться и краем глаза вниз глянуть — у него и правда чуть воспалено. Чувственно так… налито кровью, влажно — сокращающиеся мышцы и рваная ткань. И, Сущности, Венис догадывается, о чем этот сучонок, бесспорно возбужденный, ляпнет. — Н-н-н… немного… немного… (Венис находит момент, чтобы войти резко, до визга и приподнявшейся пушной задницы.) … немного больно, но тебе нравится, да, зверенок? Нет? А почему тогда замахал хвостом и с тяжнлым дыханием раскрыл рот? — … больно… это больно. — Но тебе нравится? Венис хочет, чтобы он кончил от того, что его поставили раком и жестко отымели. Он так совершенно точно может; от него очень мало надо — чуть сильнее признать, что он слишком много думает во время секса, и всё лишь для того, чтоб пуще прежнего течь от самого факта о собственных покорности и пустоте сознания. … белый пушистик начал с того, что сказал, что мало чем отличается от девчонки. Осталось ему почувствовать, что от самочки он тоже ушел недалеко. Когда ты самка — вопросов, почему тебя имеют, не должно возникать. У зверушек вообще мало вопросов и много желаний. — Ну же, Сильвер… — Венис мурлычет, наклоняется, пальцами — одной руки — трогает пух воротника на груди, прощупывает соски. — Твоя совесть не согласна с твоим желанием быть оттраханным, так? Сильвер взвизгивает, стоит Венису сделать еще одно грубое, резкое и размашистое, движение и царапнуть легонько маленький — твердый — сосок. Сильверу, как минимум, неплохо; если сейчас ему подрочить — будет еще лучше, но это немного противоречит цели. Это… на сладкое. Или для мимолетных касаний. — Тебе… нравится, что я немного жесткий, правда? — голос чуть садится. — Ты так сжимаешь меня. Сильвер слишком часто скулит, чтобы мгновенно отвечать на каждое слово. К тому же он, кажется, начинает делать то, чего от него, пусть и подсознательно, но так сильно хотели — дернув ушками и издав звук, до смешного похожий на тяфканье, он пытается соскользнуть их-под острого когтя Вениса; Венис чувствует подушечкой пальца кровь. Он задергал бы носом и понял, что пробудил в себе прежний голод, но Сильвер… так легко, расслабленно, с таким грязным звуком втягивает в себя член, что дыхание перехватывает вовсе. Долго Венис не может; он, кажется, переоценил себя, когда думал, что сможет достаточно хорошо оттрахать мальчишку в чистом виде. Кончить хочется глубоко внутрь. Ему даже удается вовремя — пусть и слишком импульствно — сцапать Сильвера за иглы и вжать головой в настил, привалившись со спины. Сильвер… интересно, чувствует, когда в него кончают? Или просто понимает это?.. Судя по тому, как визжит и трясется — чувствует. Хороший ежонок. Венис не выходит из него долго — пока не чувствует, что плоть начинает опадать. А за ней тянется ниточкой белесое и мутное. Под хвостиком у Сильвера воспалено, раскрыто — но из него не вытекает. Еще бы из него вытекало, когда он стоит кверху задом. … стоит кверху задом, тяжело дышит и болезненно поскуливает — капает предэякулятом на каменный пол, потому что… почему? И правда стало приятно, но не хватило? Это можно проверить. Нет, не прямым вопросом. Венис надавливает пальцами одной руки чуть выше прохода, второй — шлепает звонко. Сильвер ноет. Почти что хнычет… это прекрасный момент, даже если усталость заставляет глаза и мышцы ощутимо болеть. — Сильвер-р-р, — он рычит совершенно неосонанно. — Что мне теперь делать с тобой?.. Я уже закончил. Сильвер дергается… пытается попасть на пальцы. — Я… что-нибудь сейчас придумаю. Нужно шлепнуть и пригладить пальцами мокрый член ежика — и почесать мокрой рукой за ушком. Можно отшлепать еще. Можно высечь ремнем. Можно заткнуть чем-то… — Хей, не торопись, пушистик, — усмехается — на выдохе почти обленчения — Венис и хлопает по руке, потянувшейся куда не надо. И достает ремень. Связать… высечь… можно еще придушить. Придушить. Со свистом выскочивший ремень легко затягивается на тонкой шее. Дернуть на себя, шлепнуть больнее — и подставить пару пальцев, чтобы втянул уже их и дал прощупать сперму, скопившуюся внутри. — Я… буду немного сильнее затягивать. Затягивать и быстрыми движениями пальцев заканчивать начатое. Чтобы хрипел и растекался до потери сознания — быть может, до абсолютно буквальной. Хотя, может, и не стоит так заигрываться… его еще и накормить надо будет. Как зверька — прессованными злаками, потому что больше его кормить, по большому счету, нечем. Даже жутко, что он, когда закачивает, уже начинает задыхаться. Хороший момент выбрал. Он даже почти не вздрагивает в него — только хрипит, жмурится и хватается слабыми руками за ремень, пытаясь разжать тот; Венис отпускает. Позволяет ему, со следами собственного семени на животе, нахлебаться долгожданного воздуха, не открывая тупых пустых глаз. У всех животных глаза ведь… такие тупые. В них не хочется смотреть после того, как поимел это существо, и Венис опускает взгляд холодных голубых глаз туда, где концентрируется всё-всё произошедшее. Воспаление и пульсация, которые он видит, удовлетворяют и успокаивают его достаточно сильно, чтобы он не принимал поспешных решений. Сильвер кашляет. Не сбросив ремня с горла до конца, кряхтит: — … т… ты… какой же больной. Немного продышавшись, Сильвер скулит, как побитый щенок, и прикрывает раздолбанный зад пушистым хвостом — и последний больше не вызывает никакого трепета. Только что-то звонкое в опустевшей голове напоминает о необходимости давать ему воду и кормить; всё-таки, пока что у Вениса нет никакого, хотя бы подсознательного и глубинного, желания поморить и без того тощее создание голодом. Венис не спал. На самом деле, Венис сам сейчас думает о том, когда он последний раз спал или хотя бы пытался. Время в пространстве, поглощенном иблисовым бешенством, течет совершенно не так, как хотелось бы, и почему-то растянуть время исключительно под себя у него не выходит… как будто на этот мир в полной мере влияет только Сильвер — и как будто Венис снова теряет любое в нем значение; где бы он ни был — он лишь пустое место, лишь отражение этого хорошего мальчика, которого любят, любили и будут любить. Сто раз он сейчас условно мертвый и совершенно не условно изнасилованный и оскверненный всеми доступными способами. Даже Иблис выбирает этого… … демона. Венис трясет головой, сглатывает ком густой, кислой слюны и чувствует, как крик болезненной злобы стекает вместе с ним вниз по горлу — невыраженный, сдержанный когтями, впившимися в воздух. Венис больше не хочет использовать эту отравленную плоть в пищу, больше не хочет соприкасаться с ней так же глубоко и тесно, как прежде: желания его теперь ограничены отвратительно сильной жаждой избиения, распятия и изуродования. Он хотел бы собрать всю свою боль в ножи и кулаки и исполосовать этого ебучего демона на части; он бы не издевался, он бил бы, пока не добил бы — и пока не свалился бы на землю и не раскричался от свалившегося в ответ, теперь безграничного, одиночества. Иблис любит этого демона, и Иблис не позволит никому его убить. Если бы Иблис перестал сходить с ума и ненадолго остановился, Иблис вырвал бы этого мальчика из его рук и сам бы изнасиловал его едкими пламенными языками. Сильвера всё вокруг жаждет и любит. Вениса ненавидит всё. Венис и сам себя ненавидит; он хочет припасть к холодной стене головой — но стена словно сдвигается в сторону, и он не падает лишь потому, что опирается пальцами рук о нее. Успевает. Удерживается. Или… почему он не может пошевелиться? — … если я сверну тебе шею, Венис, тебя спасет Иблис? Он, подхваченный циановым сиянием чужого психокинеза, оборачивается — Сильвер, с накинутым на плечи ремнем, грязный и измученный, смотрит на него бесцветно и бесчувственно. Ему больно, но он скрещивает ноги и опирается о пол руками, чтобы не свалиться. Венис понимает, что волна силы, удерживающая его на ногах, совсем-совсем слабая. Он может перебить ее прямо сейчас. — Конечно же спасет. Две игрушки лучше одной, — Сильвер вздыхает, морщится от чего-то. — У тебя крыша едет, ты понимаешь? Совсем едет. У Вениса-то? Крыша едет? Здесь весь мир сходит с ума в самой сути своей; он не отрицает, что сходит с ума вместе с ним — но по какому праву эта белесая гнида считает себя искоркой разума в геенне огненной? Его циановая сила разлетается в стороны, как осколки стекла, и Венис накрепко встает на ноги. Ему ничего, ничего, ничего-ничего-ничего не нужно, чтобы вновь затянуть ремень на тощем горле и вцепиться взглядом в… демона. Демон, не иначе, уродливый мерзкий демон — что еще? — Хочешь сказать, твои мозги сохранились?! Демон хрипит. Но, сука, не затыкается. — … к… когда ты начнешь расска… зывать, что ты Наполеон или вертолет? Глаза Сильвера мутные, тело дергаться начинает, но Сильвер ведь знает, что не сдохнет. Поэтому считает, что может быть наглым; быстро ёбнут и переродится, да? А как же страдания? Как же страдания за то, что начинаешь перечить? Сущности, эта тварь не отделается единожды вырванным сердцем или несколькими быстрыми смертями. — … ты обещал… Венис, ты обещал. Хватка ненадолго расслабляется, и он склоняет голову набок вопросительно: что обещал? Сильвер кашляет. Долго, но подождать можно. — Я дал тебе делать с моим телом все, что угодно. Отпусти меня, — он смотрит пристально, отвратительно пристально. — Я не обещал, что не буду называть тебя конченной мразью, не так ли? А обещанное я выполняю. Венис замирает. Да, он действительно договаривался с этим демоном только о том, что будет иметь его так, как захочет, но при этом не станет ломать ему кости, бить его… и согласился с тем, что тот будет говорить все, что захочет. Идиот. С другой стороны, Венис был прав, когда согласился на эти условия — потому что от других отказался бы уже этот мелкий засранец. Только так… только так. Потому что все так, как хочется, только у пушистеньких субтильных мальчиков, который — прямо как сейчас — умеют вовремя подставить зад под раздачу. Венис шипит сквозь зубы, когда позволяет Сильверу плюхнуться назад на настил. Шипит сдавленно-сдавленно: — Извини. Сильвер поначалу не реагирует — разваливается на грубых тканях, не движется толком, лишь дышит заметно и слегка подергивается, хвостом прикрывается… кажется, что он должен что-то сказать. Нет, он просто обязан что-то ответить! Венис нарушил условия, и он честно извинился сразу же после этого, разве не так? Венис протирает как бы невзначай глаза, и те уже чуть гноятся от недосыпа и, быть может, какой-то случайно подхваченной болячки. Он обходит настил так, чтобы можно было посмотреть в лицо мальчишки, не загорожденное длинными, похожими на волосы по гибкой текстуре, иглами — и сразу же, как встречается взглядом с золотистыми глазами, получает свой ответ: — … слушай, я так ни с кем еще не разговаривал, но… — (Тебе дать поесть?) — … ты потом можешь творить что угодно, но сейчас, пожалуйста… — (Воды нужно?) — … дай договорить… — (Да, извини, я очень грубый еблан! Я подумаю, как восстановить твою одежду.) — … Сущности, Вень, я все равно договорю. — (Ладно, ты можешь после меня помыться, думаю. Я поищу…) — Вень, иди нахуй. — Ладно, что ты хотел сказать? — Иди нахуй, говорю, вот что. Последнее, что Венис ожидает от этой безмозглой тряпки — отказ от всего, что Венис предлагает; Венису не нравится сам факт того, что эта миловидная мордашка от него отвернулась… и что отказ оказывается самым грубым, что Сильвер вообще способен себе позволить. Клыки в сухом рту размыкаются, сердце бьется так слышно, что стук резонирует в виски, и… — И что ты сделаешь? Откажешься от своей гениальной, такой благородной идеи, чтобы дать мне несколько вялых пинков? Венис сжимает кулаки. Он не будет нарушать. Не должен. Это в его же интересах. — Попей воды и проспись, пока окончательно не слетел с катушек. — … убить хочешь? — Не все вокруг такие же ублюдки, Вень. У меня нет ни сил, ни желания плясать по твоим костям. Венис шумно втягивает воздух в легкие. Хочется курить, но смочить горло хочется еще сильнее — каким бы отвратительным не был мальчишка… впрочем, настолько же омерзительно он вновь оказался прав. И Венис берет с собой жестяную кружку воды, прежде чем присесть на пол рядом с настилом, на котором с тихим шелестом, медленно и слабо, собирается в клубок Сильвер. — Ты не виноват, — Венис отпивает шумно, — что мне не повезло, да? Хочешь это сказать? Тогда я не виноват, что сейчас… (не повезло тебе), — но Венис не договаривает, прерываемый тихим, отвратно хриплым смехом. — … тебе не повезло? — Сильвер облизывает губы, дергает плечом, будто то болит. — Тебе повезло. Ты тупой и сильный. Ты не понимаешь, что мир прожевал меня и выблевал сюда, где нет для меня ничего. Прибедняется?.. — Я влюбился и хотел быть счастливым. Теперь я думаю о том, что он даже не вспомнит про меня — и мне больно, что это к лучшему. Сильвер… прячет морду. Но он ведь не может ничего чувствовать — куклы вроде него априори мертвы. Его не надо слушать. Он просто… просто пытается манипулировать. — Ты подражал мне и бегал за мной, хотел ко мне в команду, хотел взять у меня что-то… ты в своем вонючем раю. Я твой и никуда не денусь. Что ты хочешь от меня? Послушания. — Любви? Послушания, Сильв. — Я ненавижу тебя. Но делай это молча, потому что это будет к лучшему. Потому что Венис с таким трудом проглатывает воду, столь необходимую его уставшей оболочке, лишь потому, что ты несешь гадкую хуйню. — Я ненавижу тебя, — Сильвер всхлипывает — но, кажется, и слезинки проронить не собирается. — Почему я должен молчать? Потому что ты хочешь что-то еще? Вслед за водой Венис проглатывает, как вонючую блевоту, собственные злобу и яд просто потому, что у него остались хоть какие-то правила. Потому, что плодов с любого дерева нужно ждать какое-то время, терпиливо взращивать, поливать и удобрять с четким пониманием, что и для чего делаешь. Можно вырвать росток с корнем и сожрать его с землей, грязью и корой, а можно вырастить дерево и… сначала — насладиться цветением. Потом — плодами. Венис не видит в Сильвере ничего, кроме симпатичной, но бесполезной вещи, которую можно было бы доработать. Вениса болезненно пожирает мысль о том, что он хотел бы получить результат как можно быстрее — и если Сильвер получает от Иблиса всё, что хочет, во мгновение ока, то его альтернативная ветвь, генетически близкий образ, не получит от Иблиса желаемого, как бы ни просил. Здесь, в Небытие, он может только добиваться желаемого. Для него почти ничего не изменилось… — Проехали, — Сильвер слегка приподнимается на локтях. Он выглядит жалким и опороченным, но вместе с тем — далеким и неприкасаемым. — Спать ты не собираешься, я так понимаю? Венис мотает головой. Остатки воды с трудом проходят в горло и смазывают кисло-соленую сухость в нем лишь иллюзорно. Во рту неприятно. Наверное, он так давно не чистил зубы, что, находись они оба в чуть более стерильных условиях, чем сейчас, Сильвера начало бы мутить от отвращения к этому запаху… впрочем, от самого глупого мальчишки сейчас пахнет не лучше. Точно не лучше. — Тогда сходи и добудь что-нибудь поесть. Нам не хватит того, что у нас. У них только кран в коридоре полуразрушенного дома, ведерко, чтобы далеко не ходить, и совсем немного всякого сушеного. Это мало, очень мало — в Венисе так много голода и потому, что к даже обычной пище у них зачастую нет доступа; кажется, не время думать о вкусе и искушениях, но почему бы и нет? сейчас он готов поклясться, что захотел бы съесть пушистого ежика, даже если бы несколько кусочков его плоти противопоставили бы самому сытному, вкусному и изысканному блюду на свете. — Как скажешь, — Венис встает. Глаза немного болят, а сердце немного не выдерживает. Во рту все еще мало слюны, и Венис выпьет еще кружку. Ему нечего сглотнуть. Голос становится все более хриплым от усталости, с каждым мгновением все сильнее его гнетущей; курить хочется только сильнее — и он нащупывает когтистыми пальцами в кармане пачку. Прямо под пачкой спрятал небольшой раскладной нож. У Вениса много ножей, и ему не терпится еще немного порезать нежную светлую шкурку мальчишки. То же самое, что срезать мягкую глазурь на сладком бисквите… в желудке неприятно тянет. Венис запивает голод крупными глотками, следующую кружку набирает мальчишке — и, поднеся измятую пачку ко рту, зубами выхватывает отсыревшую сигарету. Жует чуть клыками. Говорить с ней в зубах немного трудно; он пошатывается, когда подходит, когда наклоняется и ставит кружку рядом с подрагивающей, вытянутой на настиле рукой Сильвера. Тот сразу не берет. Выпрямиться немного лень, но приходится. Куда он дел спички? — Только учти, что ты сдохнешь с голоду, если я не буду тебя обеспечивать. Понял? — спички попадаются под руку. Сигарет тоже надо поискать. — Понял, — Сильвер поглядывает на кружку, стоящую перед его носом, но при Венисе не трогает даже. — Если ты будешь слишком много выпендриваться… — … то мой дорогой охотничек откажется тащить в пещеру мамонта? Вместе со мной подохнет от вредности? — Сильвер болезненно скалится. — Я понял. Венис фыркает под нос. Спать хочется и не хочется одновременно. Что будет хорошего, если он поспит?.. Ох, пожалуй, ничего. Кроме отсутствия боли в глазах и не сходящего с ума почем зря сердца. Венис находит в кармане спички. Чиркает, чтобы закурить… понимает, что нужно будет и сигарет поискать тоже. Хотя, казалось бы, Сильверу стоит заместо него только пожелать, чтобы что-то нужное появилось. И Иблис исполнит это желание. … нет. Не-е-ет. Венис сам хочет стать исполнителем его желания. Сильвер должен поливать росточек, полировать куколку, исполнять маленькие прихоти своей хрупкой и сладкой игрушки. Чтобы потом получить что-то желаемое, чтобы всё шло так, как он хочет. Чтобы Сильвер был только и только его. О нет, Венис не будет делиться своим мальчиком ни с кем. Ни с Шэдоу, так удачно исчезнувшим из мира, ни с Иблисом, так охотно исполняющим глупые мальчишкины прихоти. Ни с кем. Венис, нервно жуя сигаретный фильтр, выходит из полуразрушенного здания в истинное Иблисово Бешенство. Он найдет еду и ляжет спать с Сильвером, даже если тот захочет перерезать ему во сне горло. И какие же, интересно, сны будут сниться Венису теперь?