Фаллоимитатор и 9А

      Наилюбимейший, расчудеснейший, определëнно наилучший девятый «Б» класс, скооперировавшись с не менее любимым и прекрасным классным руководителем, — школьным учителем физики, очаровательным мужчиной, «миллиардером, плейбоем, филантропом» по совместительству, — пришëл к решению, что холодный январский день идеально подходил для совместной поездки в Кронштадт.       — Мороз и солнце, день чудесный? — хихикнул физик. Арсений Сергеевич много смеялся во время уроков физики и классных часов: то ли набрал себе класс клоунов, то ли просто всегда находился в хорошем настроении. Ему затея, к удивлению всего, признаться, коллектива, понравилась, хотя обычно он, так заботящийся о здоровье своих родных учеников, был против длительных поездок под снегопадом в минус восемнадцать. Что его так обрадовало — тоже было не ясно.       — Ещë ты дремлешь, друг прелестный, — подхватил Лëха с третьей парты и толкнул плечом, не пожалев силëнок, своего соседа, павшего в неравном бою с недостатком сна, посланным сразить его, могучего богатыря, королëм далëкой страны компьютерных игр.       — Пора, красавица, проснись, — выкрикнул Ваня с дивана в конце класса. Он почему-то парты не очень любил и располагался там, на Камчатке, со стаканом чая, который всегда имелся в кабинете физики, и кубиком сахара, который брал для того, чтобы кинуть в чай, а в итоге просто съедал. Он всë, впрочем, слушал и активно участвовал в обсуждении.       — Не буди, Лëша, пусть спит. Устал, бедный, за четыре урока-то, — Арсений Сергеевич был известен своей снисходительностью и, пожалуй, излишним сочувствием к ученикам. Кто ещë стал бы снимать весь класс с трëх уроков, чтобы подробно обсудить какую-то экскурсию?       Естественно, поездка подразумевала и познавательную, и развлекательную часть. Познавательная включала в себя ту самую экскурсию, частично посвящëнную Айвазовскому — тому самому, который «Девятый вал» написал — и, конечно, Петру Великому. Куда же без него, в Петербурге-то?       Не то чтобы ребята очень сильно интересовались историей, но перспектива побегать по форту после экскурсии, разгадывая загадки, их действительно прельщала. Чего, собственно, ожидать от молодых, энергичных девушек и юношей? А девушки и юноши действительно были крайне активными: Серëжа, вон, который Лазарев, то и дело оттаскивал Полину куда-то в сторону, шептал ей что-то на ухо, крепко так за локоть держал, пока та, видимо, не даст ответ, который его удовлетворит. Весь остальной коллектив девятого класса уже был убеждëн в том, что они «тайно» встречаются и планируют, как бы пропустить последние уроки, заменив их актом непристойности в школьном туалете.       — Лазарев точно уже выучил наизусть график уборки, чтобы их лобызания не прервали, — выдал Серëжа (другой, конечно, Серëжа), подталкивая Женьку, громкого рыжего паренька, локтем и в очередной раз кивая в сторону сладкой парочки. — У меня нет сомнений, даже малейших.       Женька только рассмеялся в ответ: он сам обладал такой интересной историей любовных похождений, что Серëжа с Полиной, чем бы ни занимались наедине, точно уронили бы челюсти на пол, узнав хотя бы десятую еë часть. И это при условии, что даже сам Женька не всë помнил. Девятый класс, сами понимаете: каждому есть, о чëм рассказать. У этих самых Серëжи с Полиной, например, точно отложится в голове школьный вокальный ансамбль и приказ его руководительницы составить программу для двухчасового концерта за пару-тройку дней. Сказать, что вокалисты-девятиклассники были шокированы, узнав, что ведущими единогласно — буквально, потому что голос был один: преподавательский — были выбраны они, это, конечно, ничего не сказать. Что интересно, Полина могла себе позволить вступить в дискуссию, отстоять своë право на вполне законный отдых, но Серëжа со своим: «Ну, Полиночка, свет очей моих, мы не можем ребят подвести, и Людмилу Викторовну мы тоже подвести не можем», — сразил наповал. На этом, впрочем, ласки закончились: Серëжа добился своего и принялся добивать одноклассницу. Новые идеи, осенявшие светлую темноволосую головушку в совершенно случайный момент времени, он предпочитал не записывать — сразу озвучивал.       — Мне кажется, они ходят целоваться, — Арсений Сергеевич всë знал, но очень уж хотел подыграть разыгравшейся фантазии мальчишек. А ещë он имел вредную привычку оказываться рядом в самый неожиданный момент. Женька рассмеялся громче, хлопая испугавшегося Серëжу по плечу.       Словом, скучно в девятом «Б» не было никогда. Никто, к счастью, не дрался, не размазывал йогурт из столовой, визуально больше походивший на холодец, чем на «Чудо» с лесными ягодами (если что в нëм и было лесное, так это, вероятно, свежее мясо лося), по стене, никто не разбивал раковины в туалете, и никто не выламывал кусок двери кабинета математики.       А вот девятый «А» мог похвастаться всем вышеперечисленным и ещë настолько огромным набором различных сомнительных достижений, что мне не хочется даже начинать перечислять. Однако если и начинать, то только с фразы: «Вам выдать краткий список или полный перечень?». Как назло, классное руководство над «ашками» было торжествено вручено самому тихому и безобидному учителю всей двести девяностой гимназии города Санкт-Петербурга: бедному Антону Андреевичу. Именно его кабинет математики был перекрашен в симпатичный, на взгляд Димки, Ромки и Русика, бледновато-розовый цвет йогурта из столовой. Заведующие воспитательной работой ругали весь класс, по ощущениям, часа четыре подряд, не позволяя себе взять перерыв даже для того, чтобы набрать в лëгкие побольше воздуха.       — А ты, ты, Позов! Как ученик может иметь «отлично» по всем предметам, идти на медаль и при этом на регулярной основе получать «два» за поведение?       — Ну, вот так, — Дима пожал плечами. Он действительно хорошо учился, но желания постоянно вытворять что-то такое-этакое его отметки не отбили. Надежда Алексеевна совсем раскраснелась и повысила голос до того, что тот стал срываться. Антону Андреевичу казалось, если честно, что ругали его. Пару раз он даже едва не прослезился.       — Себя не уважаете — так хоть классного руководителя своего уважайте! — рычала Надежда Алексеевна. — Это не ваша личная-персональная квартира на улице Бассейной, — у неë в голове улица Турку всë ещë оставалось Бассейной, — а школьный кабинет! Кто будет это всë отмывать?       Антон Андреевич окинул класс жалобным взглядом. Ресницы у него уже дрожали.       — Мы всë отмоем, Надежда Алексеевна, простите, пожалуйста, — вступилась Ира с первой парты. — И воспитательную беседу с ребятами проведëм.       В глазах у Надежды Алексеевны доверия, плещущегося тëплым океаном, видно не было. Оно и понятно: не первый, не второй и даже не пятый год она была знакома с этим коллективом, а потому знала, чего от него можно ожидать и чего нельзя. В разделе «нельзя» — примерное поведение. Закончив свой сорокаминутный монолог, результатом которого, как она сама считала, должна была стать какая-никакая дисциплина в девятом «А» классе, она кивнула Антону Андреевичу, предварительно задрав голову так, что пухлая шея еë едва слышно хрустнула (математик на еë фоне походил на атланта из Эрмитажа в натуральную величину), развернулась на каблуках и гордо удалилась, ещë долго цокая туфлями где-то в коридоре. Антон Андреевич, проводив еë взглядом до двери, — единственного, что не было подвержено нападению йогурта, — устало опустился в кресло и с силой потëр руками лицо.       Он свой девятый класс, вообще-то, любил, и ребята его любили тоже очень сильно. О таком классном руководителе приходилось только мечтать: и прикроет, и с занятий отпросит, и советом поможет, и никогда не накричит, потому что никто не смеет действовать ему, ангелу во плоти, на нервы. Ребята боялись, что Антон Андреевич от них откажется, после чего классное руководство передадут «той старой жабе», учительнице русского языка, которая не нравилась никому, даже самому Антону Андреевичу... Он, можно сказать, известных на всю школу хулиганов в страхе держал. Поэтому теперь весь класс в полном составе сидел в абсолютной тишине, не прерываемой даже поскрипыванием стула или чьим-то кашлем, и ждал, пока математик отдышится и заговорит.       — У нас с вами экскурсия после каникул, — Антон Андреевич отложил очки и сложил руки перед собой, оперевшись на локти. — Совместная. С параллельным девятым классом, — тут он сделал паузу, — и Арсением Сергеевичем. В Кронштадт.       И снова тишина. То, что Антон Андреевич никак не стал комментировать впечатляющую речь Надежды Алексеевны, было определëнно плохим знаком... Но экскурсии ребята любили. Учитель продолжил:       — Подробности скину сегодня вечером Диме, он вам перешлëт. У меня самого на руках пока почти ничего нет, жду от Арсения Сергеевича, — он кивнул Диме и получил сдержанный кивок в ответ. Потом выдержал ещë одну паузу, длинную и немного напряжëнную. — Пожалуйста, будьте осторожны. Вы могли кого-то травмировать. Кто может, останьтесь, нужно отчистить кабинет.       Осталось человек пятнадцать, в том числе — Дима Позов. Несмотря на громкие заявления учителей о том, насколько бессовестным и безобразным был весь класс без исключения, действительно неисправимых раздолбаев в нëм было не так много, как могло показаться на первый взгляд. Ребята в целом неплохо учились и показывали хорошие результаты на олимпиадах, хотя на «Купчинских Чтениях» и конкурсе сочинений к Шотландской неделе всë ещë уступали «бэшкам». Никакой неприязни, впрочем, ни те, ни другие друг к другу не испытывали — разве что чисто спортивный азарт в первые и последние месяцы учëбы, когда начинались олимпиады и заканчивались экзамены. На этом, пожалуй, всë.       Когда с уборкой было кое-как покончено и Антон Андреевич уже выпускал учеников, готовясь закрыть кабинет, перед носом снова появилась Ира в компании своей давней подруги Дарины.       — Антон Андреевич, вы же нас не бросите? — залепетала она. — Простите мальчиков, пожалуйста. Вы же знаете, Позов хороший: вон, на олимпиаде по биологии победителем стал и по химии.       — Нас же не расформируют, Антон Андреевич? — подхватила Дарина. — Как мы по отдельности?       Антон Андреевич слабо улыбнулся, громко выдохнув и прикрыв глаза. Поправил тëмно-синий жилет. Повернул ключ.       — Не брошу. Не расформируют. Можете на меня положиться, девочки, — он сделал паузу, после чего добавил: — Но воспитательную беседу всë-таки проведите. Не хотелось бы, чтобы ещë один такой, кхм, казус, произошëл до конца года. Скажите парням, чтобы хоть до десятого потерпели.       Подруги весело переглянулись, просияв, поблагодарили учителя и чуть ли не на крыльях отправились в раздевалку, обсуждая прошедший день и планы на поездку.       Так вот, экскурсия. Антону Андреевичу тоже идея очень понравилась, поэтому коллеге даже не пришлось его уговаривать, хотя, признаться честно, у Арсения Сергеевича уже разработан план по задобрению. Антон Андреевич поездки любил, совместные — тем более.       Арсений Сергеевич почти всегда уходил домой раньше: у учителя физики, на плечах которого лежали только 7 — 11 классы, нагрузка была чуть меньше, чем у математика, на которого была возложена почти вся средняя и старшая школа. А тут ещë и плату за проверку тетрадей сократили почти вдвое... Но Антон Андреевич работал не покладая рук — таким уж воспитан.       Поэтому дома он, собственно, появился в девятом часу вечера. Устало поставив сумку на пол и сняв обувь, он замер в тëмном коридоре, уставившись куда-то в пустоту. Он знал, что слева — обувница, в которую надо бы сложить свои массивные кроссовки, но силы покинули его тело с выходом из автомобиля. Из кухни лился слабый свет и тянулся чуть менее слабый запах, а вскоре показался и тот, чьей виной было сегодняшнее позднее возвращение. Сначала из-за двери выглянула тëмная голова.       — Ша-аст! — радостно протянула она, после чего весь еë обладатель вышел в коридор. — Припозднился ты чего-то.       — Да блядь, — тихо выругался названый Шаст, — Позов этот ваш, конечно... И экскурсия. Я с папашами и мамашами на всю жизнь наговорился...       — Чудно, расскажешь за ужином, давай, — руки, украшенные лишь одним кольцом на левом безымянном пальце, принялись расстегивать большую чëрную куртку, отливающую грязно-жëлтым в свете далëкой кухонной лампы. Антон Андреевич не содействовал — молча смотрел на расслабленное, спокойное лицо. Энергии на размышления не было, поэтому он поддался первому же желанию, возникшему где-то в груди, а не в голове даже, и уткнулся носом в густые иссиня-чëрные волосы.       — Арсюша, милый мой, — прошептал он, словно в бреду.       — Вот настолько ты вымотался? — хихикнул Арс, быстро чмокнул Антона Андреевича в губы и стянул куртку, превращая его из, собственно, Антона Андреевича в Шаста. Дома — никаких Антона Андреевича и Арсения Сергеевича. Дома — только Арсюша и Шаст (реже — Шастунец, и совсем редко — Антон). Из тëмной комнаты наконец соизволил вывалиться тëмный кот: Люк привычке встречать хозяев не изменял, но иногда очень ленился. В этот раз он, вероятно, посчитал, что встретить одного Арсения было достаточно, а тут, видите ли, ещë и Шастун заявился позже, чем обычно. «Бессовестный, — думал кот. — Я тут не молодею, вообще-то». Люк об этом не знал, но Арсений его позицию разделял. Они, в целом, во многом сходились по поводу Шастуна: оба любили греться у него под боком, оба любили, когда он готовит, потому что сами не готовили (Люк — по понятным причинам, а Арсений ещë лет пять назад сказал, мол, нет, Антон, что угодно, но не готовка), оба мурлыкали, когда Шастун их гладил. Идиллия, в общем. Семья.       Иногда, однако, так получалось, что Арсению готовить приходилось. Он умел, конечно, просто не любил это дело. А вот Шастуна его блюда очень радовали: он, напротив, очень любил, когда Арсений пыхтел то у плиты, то у духовки, и очень жалел, что не мог на это посмотреть.       — Шаст, ау? — Арсений вместо раздражающего щëлкания пальцами, используемого обычно для возвращения собеседника в реальность, путал кудрявые волосы: и самому приятно, и эффективно, и Антону не больно. А Антон, по ощущениям, только-только проснулся от столетнего сна.       — Ой, прости, устал пиздец.       Арсений, подняв требовавшего внимания Люка на руки, проводил Антона нечитаемым взглядом до ванной и бездумно уставился на закрывшуюся за ним дверь. Он никогда не жалел о своëм выборе карьеры и не смел ставить под сомнение выбор Шаста, но видеть друг друга настолько вымотанными, что сам мозг улетучивался в далëкие края, было... больновато. Определëнно, педагогика — не самое лëгкое ремесло; особенно, когда на твоих плечах лежит добрая половина школы, и поэтому Арсений Антона не просто любил — Арсений Антона уважал. Вернее, не только Антона, но и Антона Андреевича, невероятно смелого и храброго для учителя.       Люк в его руках помялся, посопел наигранно недовольно, после спрыгнул и уверенным шагом отправился за Антоном. Развалившись под закрытой дверью, кот принялся полуигриво цеплять еë когтями и перекатываться с одного бока на другой.       — Кисоньку пусти, к папе хочет, — со смешком крикнул Арсений и вернулся к своему занятию на кухне. Оттуда он услышал, как легко открылась дверь, затем — как Люк с сопутствующим звуком запрыгнул в ванну. Арсений привычки своего кота знал: залезет туда, развалится и будет мысленно купаться. Может, он представлял себя на берегу моря, конечно, но песок Люку не слишком симпатизировал, так что вряд ли.       — Три педсовета в понедельник, — возмутился проснувшийся Антон, с тяжëлым вздохом опускаясь на стул. — Можешь себе это представить? У меня лично на уме только «суканахуйблять».       — Но если есть в кармане пачка, — напел Арсений в ответ на мотив легендарной песни, — сигарет, значит, всë не так уж плохо на сегодняшний день...       — Ага, разве что из билетов никакого «на самолëт с серебристым крылом», а только прямо нахуй, — усмехнулся Антон, но фрагмент про самолëт всë-таки допел. Затем под негромкое вокальное сопровождение перевëл задумчивый взгляд на кромешную тьму за окном. В голове одна за одной стали возникать отвлечëнные мысли о том, что если холодно-отвергающее небо, на которое он смотрел, иногда и казалось чужим, то вот окно уже точно далеко не чужое вовсе, а своë, родное. Он сам отмывал это окно не раз, и пару из них — от результатов собственных кулинарных экспериментов. Воспоминания о выражении лица Арсения и жестах, которыми он пытался донести хоть какую-то информацию (преимущественно эмоционально окрашенную), потому что речевой аппарат от шока отказал, навсегда останутся у Антона в сердце. А вот ни одной знакомой звезды действительно видно не было — темно, хоть глаз выколи.       — Я же тоже буду на этих педсоветах, — подытожил Арсений, завершив исполнение первого куплета и всë своë импровизированное выступление, видимо, в целом. — Не фонтан, конечно, согласен. Давай, может быть, тогда выберемся куда-нибудь вечером? Отвлечëмся, а то реально все мысли только о школе.       Антон только одарил его усталым взглядом тусклых зелëных глаз, а Арсений мимолëтом подумал, что вот такой Шаст, освещëнный только слабой кухонной лампой, немного растрëпанный, в растянутой домашней футболке неопределённого цвета, уж очень красивый.       — Понял, — ответил он на этот взгляд, мягко улыбнувшись, — тебе не до таких сложных вопросов сейчас.       Антон тоже улыбнулся: своего рода «спасибо». Прикрыл глаза, когда его тепло поцеловали в лоб, приподняв ладонью кудрявую чëлку, и переключил всë своë внимание на ужин.       — Кушаем и спать? — Арсений поставил перед Шастуном тарелку с пастой карбонара и щëлкнул чайником, тут же начавшим старательно шипеть.       — Кушаем, в душ и спать, — Антона можно было разбудить посреди ночи, и он бы всë равно душ не забыл.       — Точно, — подмигнул Арсений и принялся за свою порцию. Он мог бы выдать нечто вроде: «Ой, надеюсь, не слишком горько, я та-ак ужасно готовлю, просто кошмар!» — и напроситься на комплименты, но они с Шастом знали друг друга слишком долго для подобных трюков. Знаете любовь, которая с годами вырастает в крепчайшую дружбу между супругами? Вот, это была она. Единственным, что эти двое любили почти точно так же, как себя, была педагогика.       — Что там с Позовым-то? Шаст опомнился не сразу, но напоминание о школьном инциденте не выдернуло его из тëплой, безопасной домашней атмосферы. Он знал: Арсению можно было довериться.       — Эх, Позов, Позов... — выдохнул он, делая глоток компота. — Такой хороший мальчик, честно. Как там она сказала... Это... Пять по всем предметам — два за поведение! В этом он весь, да. И наказывать я его не хочу...       И в этом Антон был прав: наказание — это не воспитание, наказание — это дрессировка. Ни то, ни другое, впрочем, в его прямые учительские обязанности не входило.       — Ну, и не надо тогда, — Арсений легко взмахнул вилкой.       — Легко тебе говорить! С твоими-то бэшками.       — Но ты ведь любишь своих? На этом Шаст признал поражение.