Фаллоимитатор и 9А

      До экскурсии — и конца каникул, соответственно — оставалось меньше двенадцати часов. В беседе девятого «А» класса активно шло обсуждение, но Антон Андреевич предпочëл в нëм не участвовать. У него были дела поважнее: не разбудить двух котов, маленького Люка и не очень маленького Арсения, нежащихся у него под боком, например. Для выполнения этой величайшей задачи, конечно, пришлось временно отказать себе в удовольствии иметь возможность двигаться, но усердную мозговую активность никто не отменял. Антон думал, что, как бы хорош не был Люк, он Арсению точно проигрывал, потому что недовольно рычал, махал хвостом так, что казалось, что тот вот-вот отвалится, и даже кусался, если его разбудить или — на свой страх и риск — попытаться переложить со своих колен на кровать. Арсений из всего этого мог только недовольно помычать, но и это устранялось простым поцелуем в лоб, плечо или макушку. Из них двоих (троих, ладно), впрочем, Шаст был самый тактильный. Именно ему было необходимо хотя бы легонько соприкасаться ладонями на конференциях, где им приходилось выступать, утренних совещаниях, проходивших в просторном кабинете физики, где оба, как правило, сидели за самым последним столом и где Арсений уж точно чувствовал себя как дома. Сам он подобной нужды не испытывал, а потому иногда одëргивал руку, не задумавшись, но вскоре возвращал еë на место. А потом Шаст признался, что ему контакт нужен, и Арсений совсем расслабился.       В минуты, когда в голову ударяло желанием заработать проблем даже не на одну, а на две задницы, Антон мог постараться украдкой Арсения поцеловать или совершенно неоднозначно поглаживал его по бедру от колена и выше. Супруг не сильно сопротивлялся: этот момент был давно обговорен. К тому же, у Арсения был чудесный план по возвращению своего, который он — не без помощи Антона, естественно — собирался осуществить часов так через двенадцать.       В остальном, впрочем, Антон Андреевич был примерным учителем, даже не позволял себе лишний раз заглянуть в кабинет физики без весомых причин — чего не скажешь об Арсении Сергеевиче, но об этом потом.       — Шаст, ложись, а, — пробурчал он, когда Антон всë-таки пошевелился, пытаясь размять затëкшую руку. — В семь утра вставать... Ты помнишь, о чëм мы договаривались?       Шаст мог поклясться, что на сонном лице Арсения мелькнула хитрая улыбка. Он покосился на свою сумку, тяжело вздохнул и повернулся на живот, засовывая руки под прохладную подушку.       — Помню. Спокойной ночи.       Нельзя сказать точно, было ли это заслугой Антона, но ночь действительно была спокойной — в отличие от утра, когда Шаст проснулся от давящего чувства в районе груди. Спросонья, он уже собирался кричать и звать Арсения, решив, что начались проблемы с сердцем, но вскоре обнаружил массивное лохматое тело прямо там, где было тяжело: Люк. Казалось бы, проблемы закончились, можно выдохнуть, но тут в двери показывается Арсений Сергеевич при полном параде и окончательно рушит все надежды на романтичное пробуждение от поцелуя в лоб, утренний кофе и всë в таком духе.       — Блядь, Шастунец, — выпалил он досадно, но беззлобно. — Сказал, что поднимается, а сам вырубился ещë на двадцать минут. И как тебе верить после этого?       Шаст не помнил, естественно, как пообещал встать с минуты на минуту, но быстро понял, что времени на воспроизведение воспоминаний нет.       — Рота, подъем! — Арсений вытянул его из кровати, перехватив за запястье, и поставил на ноги. — Собираемся в ускоренном режиме. Сумку свою не забудь. Жду на кухне, давай, цигель, цигель.       Он хлопнул в ладоши и исчез в дверях. Антон ненадолго остался стоять один, окружëнный утренней прохладой. Арсений всегда был то ли активнее, то ли ответственнее и пунктуальнее, поэтому вставал первым, наигранно злился, но всë равно каждый раз позволял Шасту поспать ещë немного. Тот, ко всеобщему удивлению, перестал опаздывать с приходом Арсения в его грешную жизнь — даже на уроки приходил раньше положенного. На пару минут, правда, но тем не менее.       Арсений в свободной голубой рубашке и чëрных брюках выглядел... хорошо. Более чем. Антон знал, что Арс деловой стиль не особо жаловал, но соблюдал дресс-код в гимназии и почти на всех мероприятиях, связанных с ней. Больше даже, наверное, чтобы его можно было хоть как-то отличить от подростков, потому что в своëм привычном обличии — ярком, совершенно не деловом — он с ними полностью сливался. Где-то услышав, что часы на левом запястье — беспроигрышный вариант, Арсений стал носить их на работу всегда, даже несмотря на то, что они не то чтобы сочетались с красной ниточкой на этом же запястье. Антона этот вопрос заботил меньше: футболка кофейного цвета, тëмно-синий пиджак, серо-коричневые тëмные брюки, пара массивных цепей на шее — и красота. Любимой частью гардероба у него были кольца. Арсений раньше не упускал возможности пошутить про целый ювелирный магазин на пальцах Шаста, но на самом деле очень любил эти кольца рассматривать, потому что потратить времени таким образом можно было много: коллекция у Антона была огромная. Более того, некогда он прикрывал интересным узором на кольце своë желание подержать тогда-ещë-коллегу за руку на корпоративах. Да, Арсений такой сильной потребности в физическом контакте не испытывал, но иногда мог позволить себе сделать исключение. Потрогать, попробовать, убедившись, что не доставляет дискомфорта, потом проанализировать собственные ощущения... Он, как правило, в отношениях всегда действовал быстро, и корпоративы, несомненно, его скорости поспособствовали.       — Чëрт, ты-то дурной, а я куда? — возмущался Антон Андреевич, неожиданно для самого себя получив удовольствие от поцелуя с мужчиной.       — Бокал шампанского всего! — Арсений Сергеевич рук с его талии почему-то так и не убрал. Влюблëнные школьники из дешëвого сериала, которому даже настоящие влюблëнные школьники не поверят, честное слово. Причëм сюжет получается почти клишированный: открытый гей (бисексуал — в нашем случае), флиртующий с каждым деревом, душа всей компании, типичный лучший друг главного героя — и его любовный интерес, скромный мальчик, под его влиянием расцветающий яркими красками и открывающий самого себя изнова. Так и живëм, а что?       — Вот так всегда и получается! — оба точно знали, что и почему произошло, но Антон Андреевич счëл своим долгом продолжить совершенно театрально возмущаться. Улыбка до ушей, правда, его выдавала с потрохами. — Только собираешься, ну, знаешь, до баб доехать, — тут он показал какой-то глуповатый жест, оттопырив мизинец и большой палец, — как появляется какой-нибудь... Арсений!       — Ах, я же забыл, что ты зелëный.       Арсений Сергеевич имел в виду, конечно, первый год педагогической деятельности после выпуска, но Антон Андреевич был убеждëн, что его официально посвятили в гомосексуалы. «Серëжа, дело в шляпе», как говорится.       А привычке рассматривать кольца на чужих пальцах Арсений с тех пор не изменял. Даже когда они вдвоëм стояли на холоде, ожидая своих учеников, перед экскурсией, он, засунув руку Шаста в карман своего пуховика, ненавязчиво покручивал любимое из всей коллекции супруга кольцо в форме змеи. Половина лица была спрятана под шарфом, а из-под чëрной шапки выглядывала немного растрëпанная, влажная от снега чëлка. Арсений поëжился, сильнее кутаясь в тëплую одежду, и показалось даже, что нос и щëки сильнее порозовели. Завидев на другой стороне дороги своих учеников в компании их родителей, Шаст аккуратно забрал у Арсения свою руку, возвращая на место Антона Андреевича, примерного математика из крупной гимназии и, что вы, самого гетеросексуального гетеросексуала. Арс тяжело вздохнул: очень уж не хотелось расставаться с тëплым Шастом — но успокоил себя мыслью о том, что это ненадолго, бросив мимолëтный взгляд на чужой чëрный портфель.       Совсем скоро подтянулись и «бэшки», и тëмная улица наполнилась разговорами и смехом. Классным руководителям пришлось разделиться.       — Арсений Сергеевич, а почему вы в тëмных очках? — поинтересовалась Полина, в голове у которой солнечные очки и холодный (читать: за окном не плюс три, а целый ноль) январь вместе никак не вязались. У Арсения Сергеевича же в голове сразу прозвучал голос Антона Андреевича: «Солнце светит всем одинаково, но ебанутым — больше». Он усмехнулся.       — Я в тëмных очках, потому что вижу ваше будущее, а оно очень светлое.       Полина улыбнулась в ответ. Полина много улыбалась: Арсений Сергеевич казался ей если не учителем мечты, то точно чудесным человеком. Она никогда не была сильна в физике и много слышала о физиках и физицах, беспощадно нагружающих своих учеников до полусмерти.       — Это пиздец, реально, — злобно выдохнул однажды Серëжа, по своему обычаю заявившись домой к подруге под предлогом посплетничать. — Завалила меня, представляешь?       Полина едва успела налить себе тыквенный сок и поставить молоко для какао (Серëжа без него отказывался функционировать как единица общества) греться, потому что до сих пор так и не стало понятно, что приходит быстрее: Лазарев или его сообщение, торжественно гласящее: «Ща зайду, жди».       — Белка? — так старшеклассники прозвали поразительно строгую учительницу, заменявшую Арсения Сергеевича, неожиданно ушедшего на больничный на неделю. Даже для самого, впрочем, Арсения Сергеевича было большим удивлением и новостью то, что он способен слечь с температурой в середине марта, в самый ответственный момент. Антон Андреевич тоже не был в восторге, но свои прямые обязанности (и учительские, и супружеские, но по отдельности, конечно) продолжал исправно исполнять.       — Да вообще, — Серëжа на эмоциях вскинул руки, обрисовывая в воздухе объëм своей ярости. — Не, типа, я к ней прихожу, мол, так и так, ну да, пропустил два месяца, ну да, но я же по уважительной!..       Полина скептически приподняла бровь: первые полтора месяца из двух Серëжа действительно почти безвылазно провëл на вокале, и это можно простить, если закрыть глаза на то, что именно он себе такое расписание и составил, но оставшиеся две с лишним недели стабильных пропусков уроков физики были исключительно на его совести, и бедная преподавательница вокала была не при делах.       — Хорошо, полтора! Не смотри на меня так, я зато на конкурсе победил, — Серëжа надул губы и отвернулся к окну, но тут же вспомнил, что он, вообще-то, возмущаться пришëл, и вернулся к былому пылу. — Так вот! Она мне даëт контрольную, и всë бы окей, если б не линзы эти ебучие, выпуклые-впуклые...       — Кошмар... — Полина покачала головой. — И чего, пересдавать теперь?       — Надеюсь, я хоть на три накатал, а то как-то не хочется Арсению Сергеевичу пересдавать. Он же выходит в понедельник?       Правда — Арсений Сергеевич вышел с больничного в понедельник, на радостях даже забыв о том, что не один Лазарев, а весь его класс дружно завалил контрольную работу по физике заменявшей его учительнице. Серëжа, конечно, пересдаст и даже подготовит парочку сообщений по астрономии, чтобы отметку себе выровнять, и Женька контрольную на пять напишет, а потом потратит целую перемену на то, чтобы рассказать, как он сложные олимпиады по английскому языку щëлкал, как орешки, чтобы подготовиться, и Полина хорошо защитится, а Арсений Сергеевич будет смотреть на них глазами-огоньками, стараясь не думать о том, что совсем скоро ему придëтся расстаться со своим классом.       Он не думал о расставании и в январе, хотя дорога была очень долгой. Старичок-экскурсовод в большом автобусе изо всех сил старался ввести ребят в курс дела, но микрофон работал откровенно плохо.       — Насколько вам должно быть известно из курса истории, Кронштадт, находящийся в тридцати километрах от центра Петербурга, строился одновременно с ним. Первый форт был построен на насыпанном за одну зиму 1703—1704 годов острове, на отмели, тянущейся от материка на север и оканчивающейся вблизи острова. Это была Северная война, если вы помните. Война между кем и кем? — а в ответ — тишина. — Между Россией и Швецией, верно. Так вот, представьте, шведы уходят в свои незамерзающие порты, возвращаются весной и видят крепость, на которую раньше не было и намëка. Интересный казус, не правда ли?..       Но класс был тих. Арсений Сергеевич тоже молчал. Экскурсовод ещë что-то рассказывал о радио, о неком А. С. Попове, принëсшем известность городу Кронштадту, об Айвазовском, бывавшем здесь не раз, чтобы написать залив, и много-много всего. «Бэшки» слушали, конечно, исправно, но желанием взаимодействовать с экскурсоводом не горели.       Шаст       09:43 AM       Арсений Сергеевич, вы там не запарились на своих первых рядах?

Арсюша Любимый Муж       09:45 AM       фу, блять, давай хоть здесь без Арсениев Сергеевичей       а мужичонка этот душноватый       так скучно даже наш историк не ведëт      

      Шаст       09:45 AM       А ты когда в последний раз у него на занятии был, напомни?)

Арсюша Любимый Муж       09:46 AM       Алексеич мне пару персональных уроков дал, иф ю ноу вот ай мин)      

      Шаст       09:46 AM       Ну ты и выпендрëжник       ...       Че там этот дедуля рассказывает-то? Мне интересно.       Арсений Сергеевич улыбнулся по-летнему тепло, глядя в экран смартфона, успевшего подзамëрзнуть на улице. Женька, сидевший за ним и видевший этот самый экран, тоже умилëнно ухмыльнулся.       Если кто-то, имеющий отношение к гимназии, влезал в дела любовные, Женька об этом узнавал. Почему-то. Он не ставил перед собой цели, конечно, лезть в чужую постель, знать всё про всех и во всех подробностях, но как-то так получалось, что он узнавал. Знал, что Серёжа, который с хвостиком, Оксанку за руку перед важной контрольной работой держал всегда, что Ирка Дарину по углам зажимала (но никому говорить об этом было нельзя, девочки за молчание даже заплатили). Знал, что Полина с Серёжей друг другу взаимно не интересны в романтическом плане... И что Антон Андреевич по утрам иногда Арсения Сергеевича целовал: в нос, в ушко или в щёку, совсем близко к губам — иногда снимал с него аккуратные очки с тонкой чёрной оправой и целовал в закрытый глаз или где-нибудь над бровью. Арсений Сергеевич по-утреннему устало улыбался, а потом легонько толкал математика в грудь и отправлял готовиться к первому уроку.       Женька не следил за ними, не старался ещё чуть-чуть тихонько понаблюдать. Просто так получалось. Везло, наверное. Женьке казалось, что это красивая пара.       Красивая пара тем временем уже подсчитывала, укутавшись посильнее каждый в свой пуховик, девятиклассников на выходе из большого тёмно-синего автобуса с крупной надписью «ЗАКАЗНОЙ» на стекле. Элегантная кисть с единственным кольцом на безымянном пальце скачущими движениями вырисовывала в воздухе кардиограмму, а в голове у Арсения Сергеевича крутилось:       — Четыре, пять... Kiss me once, then kiss me twice... Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать... Then kiss me once again, it's been a long, long time... Восемнадцать, девятнадцать...       И настроение стало такое чудесное, будто температура за пределами пуховика не минус двадцать шесть, будто Арсений не поднялся сегодня ни свет ни заря, будто день предстоял не сложный, полный бесконечной сосредоточенности и постоянного подсчёта, будто «ашки» не успели уже что-то учудить. И захотелось на танцы почему-то. Или на концерт джазовой музыки, но это уже совсем противоречило устоявшейся системе музыкальных вкусов.       Антон Андреевич, занятый тем, что дарил своим особо возбуждённым ребятам суровые взгляды, похоже, празднично-лёгкого настроения супруга не разделял, зато дедушка-экскурсовод, одетый почему-то в одно пальто, быстро подхватил и негромко подпевал едва ли не голосом Луи Армстронга. Арсений Сергеевич широко улыбнулся, сдерживая счастливый смех, закончил с подсчётом, зачем-то помахал рукой Антону Андреевичу, стоявшему в конце колонны, и, набрав нехилую скорость, живо двинулся в сторону памятника Ивану Айвазовскому.       После экскурсии был запланирован пост-новогодний банкет. Правда, банкетом это действо назвать было трудно...       — Что есть, то есть, — пожимали плечами родители, напару с классными руководителями ответственные за организацию. А девятиклассникам, впрочем, хоть бы хны — у них запросы небольшие: перекусить да наболтаться вдоволь. Особенно рады остановке на подкрепиться были Серёжа с Полиной: уж кто-кто, а они знали, каково было пропускать приёмы пищи во имя искусства. И Дима тоже был рад, но Дима просто любил покушать.       Арсений Сергеевич бросил картинно печальный взгляд сначала на свою порцию, потом на Антона Андреевича, нервно ёрзающего на стуле за соседним столом. Вилка опустилась, выпадая из элегантных пальцев, и Арсений Сергеевич, дабы сохранить баланс во вселенной, поднялся. Небыстрой походкой проплыл за спиной Антона Андреевича и так же неспешно удалился из зала. Антон Андреевич, попросив прощения у родителей, сидевших рядом, встал, прихватив свой чемоданчик с собой, и вышел. В коридоре было темно, но Антон Андреевич прекрасно знал, куда брать направление: успел разузнать всё нужное ещё до входа в зал. Причина того, что один стул за столом пустует, нашлась быстро: Арсений очень удобно устроился на поразительно широком для туалета в каком-то недорогом ресторанчике подоконнике, упираясь спиной в прохладную белую раму, и ëрзал на нëм, склонив голову в призывающем жесте. Две верхние пуговицы небесно-голубой рубашки уже были расстёгнуты, рукава — привычно задраны, и на тонком запястье яркой полоской выделялась неизменная красная ниточка. Антону хитрый взгляд из-под бровей и сложенные куриной гузкой (именно ей, да) губы долго рассматривать не нужно, чтобы распознать этот самый жест, но почему-то картинно сократить расстояние в один семимильный шаг и жадно, страстно прильнуть к Арсению он не спешил. Вместо этого он, выдержав загадочную паузу, стоя у приоткрытой двери, приблизился совсем медленно, словно большой такой паром — Арсений никак не ожидал, что именно это сравнение всплывёт (ха) в его голове, но интересно было думать о том, что если Антон — паром, то сам Арс — яхта (парус, в этом мире только мы одни, ага) — уверенно взял чужое лицо в тёплые, большие руки, легко улыбнулся и едва ощутимо потёрся кончиком носа о смешной нос-кнопку. Кольцо в форме змеи коротко обожгло лёгким холодком. Антон торопливость не жаловал никогда. Потому, может быть, и опаздывал, но это вопрос из другой плоскости торопливости, так что не о нём сейчас. Антон на упоминание этой темы поставил табу (большой такой знак «Не влезай, сука, убьëт, а если не убьëт, то убью я!»), но Арсений в минуты упадка настроения или навязчиво роящегося в голове «а почему мы всë ещë вместе?» любил вспоминать, как Шаст признался, что хотел «растянуть его на подольше», имея в виду, естественно, время, проведëнное вместе, и прелюдии, но формулировка, которую он выбрал, была настолько интересной, что Арсений не выдержал и едва не пустил утренний кофе носом от пробившегося наружу смеха. Все вопросы, конечно, сразу отпадали. С Шастом быть не вместе было выше его сил, хотя по отдельности они чувствовали себя хорошо и полноценно. Такой вот феномен: Антона хотелось любить любого. Цепляющего занавески не той стороной, проверяющего тетради и бубнящего, что ему девяносто рублей за эту проверку заплатят, примеряющего на себя роль профессионального фигуриста на полу в коридоре после душа. А целующего медленно, тягуче, почти вязко — уж точно нужно было залюбить до потери пульса. Антон целовал так, что казалось, будто губы вот-вот растают, уверенно, но осторожно поддевал верхнюю, легко покусывал нижнюю, словно на пробу, дразня, и долго не отстранялся, продолжая гладить лицо и шею, усеянную родинками. Арсений, позволяя ему вести, не мог отделаться от улыбки, наплывавшей от мысли, что это он Антона обучил до уровня такого мастерства, что мог смело заявить, что ученик превзошëл учителя. Или, впрочем, учитель — учителя (простите за каламбур). Антон в ведущей роли оказывал на него какое-то особое влияние, и на то, чтобы принять это, много времени, к слову, не ушло. У Арсения кончики пальцев были ещë холодные. Руки бесстыдно выправили футболку кофейного цвета из брюк, забираясь под неë, принимаясь шарить по тëплому торсу, оглаживать бока, живот, мягкий, потому что баскетбол Антон бросил сразу после выпуска из университета, а в зал с Арсением ходить ломался. Не то чтобы он, конечно, себя запустил — наоборот, ко всеобщему удивлению, с годами только хорошел, и голос у него такой красивый, томный, с едва заметной (и очень заметно заводящей) хрипотцой.       — А-арсений Сергеевич, — протянул он тихо, когда собственные губы вернулись в его распоряжение, чужие перешли на шею, покрывая еë торопливыми поцелуями, а одна рука легко поддела массивную цепь. Антон уже смирился с тем, что весь сегодняшний день он проведëт в шарфе, а завтрашний — в водолазке, закрывающей шею. Уж кто-кто, а Арсений себя замедляться не заставлял, действовал — и действовал. А Шаст как-то совсем поплыл от ощущения Арсения буквально везде: на теле, на губах, в воздухе, в глазах и в сердце. Опыт секса в общественных местах у Антона, конечно, был, но тут такие обстоятельства, что крышу сносило под корень. «Отрежем хвост по самый ебальник» в действии, так сказать.       — Никаких Арсениев Сергеевичей, — отозвался Арс, — пожалуйста... А то у меня создаëтся ощущение, что я со школьником в связь вступаю.       Антон прыснул неожиданно даже для самого себя — то ли от клокочущего волнения и возбуждения, то ли от идеальной во всëм реплики Арсения. Удивительно, как его авторские высказывания, не имеющие пошлого подтекста где-либо ещё, могли возбуждать. И это — ещë одна черта, которую Антон в себе обнаружил с приходом в его грешную жизнь Арсения Сергеевича. Ой, то есть, просто Арса, простите.       — Нихуя себе, это ты, значит, «вступить в связь» называешь?       — Ну, а как? Жëстко трахнуть?       Тут Антон натурально рассмеялся. Не секс, а стенд-ап, честное слово. Интересно, это на физфаке педагогического университета юмору специально обучают, или это Арсений сам по себе такой?..       В то время как Антон Пока Ещë Андреевич отвлëкся на размышления, почëтный член союза юмористов зря времени не терял и, забрав прохладу своих рук с чужого торса, опустил их, привычным движением — быстро и умело расстегивая ремень.       — Ничего себе... — протянул Арсений, завершив свои злобные дела с брюками. — У тебя куда так встало-то? Я же ещё ничего не сделал.       Антон метнул быстрый взгляд на завидного размера бугор, прикрытый тканью трусов (главное — православно), состроил выражение лица, которое в художественной литературе названия не имеет, а в разговорной речи прозвалось бы ну-так-получилось-но-вообще-мне-не-жаль, и совершенно невинно пожал плечами.       — Он джентльмен, — пояснение не заставило себя ждать. — Встал, чтобы тебе было, куда сесть.       — Сука... — Арсений уткнулся лбом в плечо, пока ещё закрытое плотной тканью пиджака, приглушая смех.       На самом деле, им обоим нравилось шутить во время секса: разговорный жанр в постели в привычном его понимании, безусловно, не был их стихией, а тут, вот, и не молчание, и не сомнительные клишированные фразы, вроде: «Вау, ты такой горячий». Антон попробовал такое один раз — в итоге чуть не задохнулся от смеха, получив в ответ мелодичное: «А ты... такой... холодный... как айсберг... в океане...»       Одно слово на ум приходит: Арсюша.       Антон опомнился, когда этот самый Арсюша барашком боднул его в грудь, мол, давай, содействуй, я же не буду один работать. Лëгкий холодок от окна уже забрался под футболку и весело гулял вдоль позвоночника, с завидным интересом исследуя новую территорию. Шаст склонил голову, забирая заслуженный поцелуй, приструнивая тем самым своего барашка, пока тот, взяв дело в свои руки — буквально — растирал по любимому фаллоимитатору, чудом оказавшемуся в сумке Антона Андреевича в холодный зимний день, смазку, принесëнную им же. Пару окутал едва заметный, но всë же ощутимый запах тëмного шоколада, медленно расползающийся по всему помещению и по всему, казалось, телу, любовно обволакивая лëгкие изнутри. Затем руки, влажные и крайне ароматные, всунули фаллоимитатор в холодные пальцы Антона, в то время как губы, слившиеся в поцелуе, не размыкались. Антону в свою очередь не пришлось даже понимать, что произошло, потому что он, в принципе, знал, а потому, разорвав наконец поцелуй и проигнорировав последовавшее за ним недовольное сопение, наклонился совсем близко и прошептал прямо в ухо, обдав его горячим воздухом, словно кусочком летней жары, припасëнным на холодный январь:       — Попу мыл?       Казалось, весь Санкт-Петербург и область услышали преисполненное эмоциями «Шастун, блядь!», но это только казалось, потому что на самом деле Арсений процедил ëмкую фразу сквозь зубы. Он считал себя непредсказуемым, но то, что Антон изрекал в моменты, когда этого не ждал буквально никто, явно его переигрывало. И всë же, некогда юмор был его защитным механизмом: Арсений помнит их первый раз, когда Антон сначала устроил сомнительного качества стенд-ап, потом старался сыграть альфача, а потом вовсе замолчал и даже в глаза не смотрел. После такого и не поймëшь, хорошее ли влияние оказало на него Арсеньевское воспитание или не слишком, но Арсений, доносчиво изъяснив свою позицию касаемо мытой попы, всë же рассмеялся ещё раз. Возбуждение — то ли к счастью, то ли назло — никуда не пропало.       — Не поверишь, нет сил даже придурком тебя назвать, — выпалил он, прикрыв глаза, однако тут же сменил шутливый тон на сдавленный вдох, когда нагретый кончик девайса прижался к нему «прямо там».       На улице было холодно. На улице снег валил так, что не было видно даже крыш блёклых трёхэтажных домов; ветер лениво игрался с белыми пушистыми хлопьями, голые деревья укрывались ими, словно противоречиво тёплым покрывалом, а низенькие стриженые кусты старались отхватить себе то, что осталось; немногочисленные прохожие мерзляво кутались в пуховики, подпрыгивали на месте, отряхиваясь от влажного, прохладного снега. На улице по правде звенела январская вьюга и ливни (только не ливни, а снега) хлестали упруго, а внутри — внутри было настолько горячо, что по-летнему жарко, немного душно и пьяно. Арсений никогда не привыкал сразу, а времени разнежиться до состояния разогретого пластелина не было — хотя Антон предлагал отложить спешку — поэтому пришлось потерпеть некоторые некритичные неудобства. Шаст, заметно беспокоясь, оставлял аккуратные согревающие поцелуи в уголке глаза, над бровью, на переносице, на скуле: старался создать исключительный комфорт для супруга, несмотря на то, что самого слегка потряхивало то ли от контраста температур, то ли от осознания, что в любой момент в помещение мог кто-то зайти и услышать не самые подобающие обстановке звуки в крайней кабинке.       — Ты как? — он опалил кожу под самой челюстью горячим дыханием, тут же прислоняясь губами, долгим таким касанием, будто боялся, что от жаркого выдоха останется ожог. Арсений улыбнулся кривовато, прислушиваясь к своим ощущениям: нормально. Скоро будет совсем хорошо. Он был уверен, потому что помнил, что Антон своё дело знает и не позволит причинить ему боль.       — В порядке... — прошептал он, потому что молчать было нельзя, иначе Антон остановится. — О-ой, погоди, сделай так ещё раз.       Антон улыбнулся куда-то в ямочку меж ключиц и повторил движение кистью. Сердце под второй ладонью пропустило удар. А потом ещё один. И ещё. А потом забилось так часто и сильно, будто собиралось стартовать на Луну прямо отсюда. Всё тело уже не говорило — кричало: ещё чуть-чуть, и Арсений забудется. Рубашка уже была расстёгнута полностью, и грудь-ночное-небо, усыпанная родинками, как звёздами, а также чётко очерченные плечи были доступны для успокаивающих поцелуев.       — Шаст, — надрывисто прошептал Арсений, сжав пальцами чужое запястье, браслеты с которого со звоном скатились куда-то к локтю. — Шаст, Шаст! Нет, подожди, тише, не останавливайся.       У Арсения в голове смешались воедино все мысли, вычленить из всей бесформенной куче что-то конкретное оказалось задачей непосильной, но кое-какой контроль над телом всё ещё у него оставался, поэтому рука, сжимавшая кисть Антона, опустилась, надавливая на его же пах. Антон склонил голову, коротко вдохнул, задержал дыхание и прикрыл глаза: он сам был близок к развязке и оттягивал до последнего.       — Смотри на меня, — произнёс всё-таки Арсений, мокро мазнув губами по слегка небритой щеке. — Смотри, ладно?       Антон поднял на него расфокусированный взгляд, приоткрыл припухшие малиново-красные губы. Его тихий стон растворился в глубоком поцелуе, когда Арсений с силой провёл пальцами по твёрдому члену.       Теперь точно: ещё чуть-чуть, и они забудутся вдвоём. А Антон Андреевич весь оставшийся вечер, похоже, будет щеголять повязанным вокруг бёдер пиджаком.

***

      — Арсений Сергеевич! Можно с вопросом подойти?       Арсений Сергеевич зажмурился на мгновение, открыл глаза, проморгался. Поправил чуть съехавшие очки. Думать было немного трудно.       — Иди, Ира.       Кузнецова выпорхнула из-за парты, подцепив тетрадь, и бесшумно подплыла к учительскому столу.       — Вот тут, где формула новая... — она что-то залепетала о задаче, и Арсений Сергеевич честно-честно пытался вслушаться, понять, что именно ей было не понятно, но мозг сегодня работать на него категорически отказался. И трудно было понять, в чём всё-таки дело: вроде, выспался, кофе выпил, слишком долго где не надо не залипал... Просто день такой, видимо. Давление, может, или ещё что с погодой не так. Или рубашка неудачная.       — Так, класс, кто решил триста сорок восьмую задачу? — Арсений Сергеевич придал себе умный вид, ещё раз невесомо касаясь чёрной оправы своих очков подушечками среднего и указательного пальцев, и окинул класс выискивающим взглядом. «Ашки» были тише воды. Физик устало приподнял брови и выдержал ещё одну паузу перед тем, как добавить:       — Кто сможет у доски объяснить, получит дополнительную отметку в журнал. Давайте, кто-нибудь, я вам помогу, если что.       Тут же, естественно, появилось несколько (всё ещё немного неуверенных) желающих. Пара рук медленно поднялась в воздух. Однако, когда Арсений Сергеевич уже набирал воздух, чтобы вызвать к доске Димку, по кабинету разнёсся умеренный стук: кто-то пришёл. Через секунду дверь распахнулась и вошёл Антон Андреевич. И без того малочисленные руки девятиклассников опустились обратно в это же мгновение.       — Эх, девятый «А», я бы вас с собой на необитаемый остров взял, — хмуро улыбнулся Арсений Сергеевич. — Кто-нибудь «Таинственный остров» Жюля Верна читал?       Ребята закивали, а учитель завершил свою речь:       — Вот, так и будем с вами физику учить.       — Кхм, прошу прощения, Арсений Сергеевич, что прерываю урок, — Антон Андреевич слегка прокашлялся, оглядывая класс и краем глаза замечая, как физик устало откидывается на спинку своего кресла. — Я, вообще-то, к вам с объявлением... или с предложением. Во всяком случае, вы знаете, какая памятная дата приближается: День снятия блокады Ленинграда. Нашему классу поручено подготовить торжественную радиолинейку к этому дню... Ну, держите себя в руках, не стоит визжать от счастья.       Все ребята, сидевшие, как один, с постными усталыми лицами (в девять-то утра на уроке физики), чуть ухмыльнулись, пока Антон Андреевич продолжал:       — Давайте прямо сейчас, при мне, выберем главного ответственного, а завтра проведём классный час и всё подробно обсудим... Ира, будет для тебя эта ноша посильна?       Ира, присевшая на стул за первой партой прямо перед учительским столом, на секунду выпучила глаза, но сразу собралась и закивала: справится.       — Отлично, спасибо большое, Антон Андреевич, — произнёс Арсений Сергеевич немного резче, чем хотел. Антон его настроение уловил, но, уходя, решил всё-таки последнее слово оставить за собой:       — Вчера вы хохотали над тем, что я вам говорил глупости, а сегодня этого не достаточно? Может, нужно ещë работать?       Весь класс рассмеялся, но дверь за Шастуном уже была закрыта. Арсений Сергеевич слабо улыбнулся, покачал головой.       — А вы чего веселитесь? — он придал себе суровый вид, но смешинку, растворившуюся в подобревшем голосе, скрыть не смог. — Давайте, вам задачу решать. Позов, почему ещё не у доски?