Honsool

      Приглушённо начал играть «E't». Поначалу осторожно, будто ступаешь в мутные воды, с каждым шагом загребая всё глубже. Мелодия заполнила небольшой зал, оформленный в традиционном корейском стиле, но с использованием тёмных оттенков и элементов дерева и позолоты. Музыка разнеслась так же, как и мягкий жёлтый свет, рябивший на только что поставленных на барную стойку бокалах.              Не так давно о Юнги написали в сеульском журнале, разместили его фотографию и снимок входа в паб «HONSOOL», поэтому последние два месяца к нему часто заходили бывшие одноклассники и ребята с потока института.       Раньше Юнги недоумевал, кто же читал эти кипы журналов, что громоздились в каждой книжной лавке или супермаркете. Но, сам попав на страницы такого журнала, понял: этих людей намного больше, чем он предполагал. Они коротали время в поликлинике или парикмахерской, листая отвратительные глянцевые страницы; в кафе, в электричке — везде, рассматривая что-то, как одержимые.       Юнги попросту не замечал этого, а если и замечал, то банально не придавал этому значения, пока сам не нашёл буклеты о буддизме и достижения «освобождения» в своём офисе.              Он нашёл закономерность в том, что в большинстве случаев знакомые заходили в субботу и среду и после наигранного восклицания «ты так изменился!» заказывали макголи или дешёвое соджу. Юнги каждый раз отмахивался: ещё ничего не произошло, чтобы он мог измениться, но ребята, наоборот, уже совсем другие.       Парни перед ним с изысканным вкусом, лаксом на пиджаках с припасёнными в карманах презервативами. Они приходили уже женатыми или помолвленными и нередко в компании «спутниц». Юнги заметил: все ужасно похожи, у каждого одна и та же пластическая операция. В этом смысле знакомые походили на весь мир, складывая все признаки, что когда-либо видел в гостях Юнги, а весь мир с точностью походил на них.              Гости приходили, когда мучались жаждой, когда были голодные, когда до смерти уставали. Приходили счастливые, чтобы праздновать, и расстроенные, чтобы скорбеть. Приходили сюда после свадеб и похорон, чтобы успокоить нервы, и перед ними, чтобы набраться храбрости. Приходили в поисках любви, секса, человека, которого потеряли. А ещё приходили, когда хотели, чтобы кто-то нашёл их. Они здесь, чтобы посмотреть на красивый, парящий в воздухе замок и найти в нём своё место и предназначение. Им нужен новый, выдуманный и ирреальный мир, затмевающий настоящий до тех пор, пока гость не решит покинуть паб.               Многие приносили не свою личность, а физический аспект и тело, и некоторые вещи, которые они делали, были похожи на хирургические операции, поэтому Юнги считал искренностью парящий замок в том, чтобы в скором времени гость хотел вернуться.       Он понял, чтó нужно для людей и какой использовать пласт, чтобы «HONSOOL» любили до помутнения, желая возвращаться снова и снова, из-за чего владельцу нередко присылали подарки — выдержанное итальянское вино, корзину цветов или закрученный каннабис.              Одним из аспектов пласта для «нового, ирреального» мира стал персонал: их могли посчитать отталкивающими, уродливыми и болезненно выглядящими вне стен паба. Однако, в «HONSOOL» они использовали это, будто превращая время в сон таинственной силой, что притягивала и поглощала людей против их воли.              Юнги и сейчас убеждён в том, что не напрасно затратил больше времени, чтобы найти отличный персонал, даже если происходили конфликты при открытии.       Вначале казалось, что всё получится, но что бы ни делал Юнги, он всегда возвращался к исходной форме: повторял те же ошибки и боялся что-либо менять. Юнги банально испугался разрушить прекрасный замок, но при этом понимал, что дальше нельзя так вести дела — гладко, ни за что не цепляясь.              Однако, последнее, что придумал ввести Юнги после расширения бизнеса — позволить студентам зарабатывать здесь деньги за приятную музыку, что задавала некую атмосферу. Отточенная техника, простые аккорды, неподдельное удовольствие от самого исполнения и превосходный оптимизм приносили гостям огромное удовольствие.              Уже после третьего визита Юнги начал выплачивать значительно больше, подметив, что такие ребята и нужны пабу. Всё так же не особо привлекательны, быть может, даже с уродством лица или тела, но никогда не стесняющиеся этого, чтобы принести нужное настроение гостям. Они всегда давали что-нибудь новое, и это новое обыгрывалось так, что посетитель вдруг понимал: это и была настоящая свобода.              Винил только проиграл «Round midnight», когда прозвучали первые аккорды «Here Comes The Sun». Юнги, стоя на углу барной стойки, перекатывал полурастаявшие кубики в стакане из-под виски и ненавязчиво наблюдал за работой бармена.       Он следил за тем, как тот, лишённый одного глаза, нарезал лимон и крошил лёд, параллельно охлаждая бокалы или болтая с гостями. Иногда он бросал на Юнги внимательный взгляд, а после застенчиво предлагал подлить воды.              Возле стойки нередко ошивались гомосексуалисты, предлагающие бармену встретиться после смены, и оставляли на салфетках свои номера телефонов, но при этом они давали щедрые чаевые.       Юнги видел в фильмах, что гомосексуалы всегда при деньгах, но никогда бы не подумал, что это даже могло быть рядом с его реальностью.              Он удивлялся, что рядом с роскошью они выбирали этот захудалый паб под обликом прекрасного замка. Видимо, большую часть своей жизни люди проводили именно в такого рода измерениях; жизнь определяла их интересы, а не наоборот.              Завсегдатаи не обращали на это внимания и пили чай или кофе с большим интересом к пабу и даже каким-то вдохновением.              В этот вечер, когда пик гостей только сошёл, Юнги заметил какого-то худощавого парня почти на самом конце стойки с противоположной стороны.       Он носил такую тонкую золотую цепочку на шее, что мог бы сойти за младшего буддийского адепта или скромного чайного служащего, если бы не выражение лица — в нём было что-то хищное, как бы смотрящее из глубины зрачков.              Юнги уже видел его: этот парень приходил в прошлый четверг сыграть на фортепьяно «C. Bechstein» в углу паба. Он играл со вкусом, но вкладывал в игру слишком много чувств; в игре звучало нечто сентиментальное — та грань человека, что предпочитает серьёзную, недоступную для понимания людей музыку.              Первой мыслью, когда Юнги увидел его, было: «сколько же пластических операций»; он неосознанно почувствовал к нему какое-то отвращение, не имеющее должной почвы. Одновременно с этим он словно увидел себя со стороны, без всякой надежды понять причину этого отвращения.              В самом деле, кто этот парень таков? Он обычный гость, пьющий рисовую водку, однажды пришёл заработать деньги и зависнул в прекрасном замке Юнги.       Тот не из тех типов, что ненавидел бы человека по внешнему виду, но наблюдая этого парня, как тот бросал какие-то жадные, мутные и изучающие взгляды, Юнги почувствовал себя грязным, недостойным находиться в своём же, мать его, пабе.              Парень казался каким-то пришельцем с планеты вечной весны. Он всегда сидел с таким невозмутимым выражением лица, будто, наоборот, был причастен к какому-либо делу или банально ожидал великолепного обслуживания и ни секунды ожидания.              Он пялился в телевизор в углу стойки, наблюдая за игрой в бейсбол, и складывал заработанные «Косиэном» очки, но лицо у него было вдумчивое и словно бы даже скучающее. Отчего-то Юнги показалось, что мысленно парень видел какую-то совершенно другую игру, гораздо интереснее бейсбола, и его мысли были заняты чем-то совсем другим.              Юнги заметил, что между вторым и третьим сетом к нему постоянно подходили бывшие морские служители и спрашивали, почему в музыкальном автомате нет пластинок Джонни Холлидея. Однако, стоило Юнги ответить, как парень с пластическими операциями всегда обращал на него внимание.              — Непопулярен, — уже на автомате ответил Юнги.              Он ни разу не пытался узнать, кто такой Джонни Холлидей: ему не было никакого дела, но он начал ненавидеть это имя.       Однажды Юнги предположил, что парень с пластическими операциями платил морякам, чтобы те доставали его одним и тем же вопросом, хоть это предположение и было шуточное. Это уж слишком, да и есть ли, во всяком случае, до этого дело парню-операции?              — А кто из французов популярен? — настойчиво спросил моряк.              — Адамо.              — Это бельгиец.              — Тогда Мишель, — бросил Юнги, катая кубики льда в стакане и слушая звон от удара тех о стенки, — Мишель Польнарефф.              — Merde.              Юнги кивнул скорее самому себе, чем кому-либо ещё, чем только позабавил моряка. Но он, похоже, не заметил этого.              Когда начался пятый сет бейсбола, гости начали покидать паб; даже моряк, до этого времени облокотившийся на музыкальный автомат и приобнимая какую-то девушку, смешался в толпе прохожих.              Однако, парень-операция продолжал складывать заработанные «Косиэном» очки, загнув край салфетки, и постоянно странно щурился, стоило нападающему оббежать круг.       В одной руке он зажал собственные волосы между пальцами, а в другой — «выпивку для одного», как назвал коктейль Юнги: он состоял из бурбона, абсента, коньяка и лимонной цедры и имел то же название, что и паб.              Юнги заметил, что пальцы у парня-операции какие-то короткие и будто детские, только для вида увешанные крупными, массивными серебряными кольцами. Встреть его на улице, Юнги бы думал, что он — обычный смазливый старшеклассник, даже больше похожий на актёра из дорам, чем те.              Но и когда закрылась кухня, а Юнги неспеша болтал с поваром, — только получившим второе высшее образование парнем с ранними глубокими морщинами, — парень-операция досматривал бейсбол и зачем-то пересчитывал очки «Косиэна».       Может, он ярый фанат — Юнги не было никакого дела, обсуждая с поваром новую поставку продуктов.              В меню не было ничего сложнее салата или закусок, что могло бы сделать заведение гастробаром, однако повар оказался искусным мастером. За его умения Юнги, конечно, пришлось платить больше, но это стоило того.       Под хорошее настроение очень приятно посидеть за столом с такими блюдами, слушая сборник джазовых композиций и монотонный шум разговоров гостей.              Постепенно наступало удивительно безмятежно-спокойное состояние, будто смотришь внутрь себя в телескоп. Юнги не заметил, как стремительно сошёл шум: в зале доносились лишь приглушённый гул телевизора и начавшаяся мелодия «As Before». Это отдавалось в ушах тихим рассыпчатым стуком, словно сквозь падающие капли воды прорывались отдалённые ритмичные удары тамтамов.              Парень-операция лениво теребил свои волосы, закручивая их между пальцами, постепенно замедляясь и вдруг перестав, всё ещё зажав их.       Голубая жилетка на нём, надетая поверх кремовой рубашки, смялась на животе, а на серых брюках посажено какое-то пятно, чем-то похожее на след губной помады или мазок гуталина.              Он немигающим взглядом пялился в экран телевизора, так и не притронувшись к бутылке соджу, а в его позе было что-то крайне мрачное и сосредоточенное. Но больше парень-операция походил на часы с незаведённой пружиной.              Юнги даже расстроился тем, что его паб стал лишь какой-то станцией на пути парня-операции, а не прекрасным миром, едва похожим на настоящий. Ведь почему люди приходили сюда? Сидели, пили, столько тратили? Потому что — одному больше, другому меньше — нужно новое место, чтобы отвлечься на какое-то время или вовсе стать другим человеком.              Шутки гостей, их излюбленные словечки, произнесённые здесь, песенки, что они мурчали себе под нос, — всё это осело на стенах паба странной призрачной пылью.              Это значило, что людям банально нужно найти место, где они перестанут быть собой и нести какую-либо социальную роль, помимо гостя или мечтательного путника в ирреальном мире.       А оно здесь, за стеной от внешнего мира, в пабе, и пока люди приходили сюда, они верили, что где-то на этой станции они жили настоящей, хотя бы на миг, жизнью.              Юнги неосознанно не отводил взгляд от парня-операции, как бы изучая его, хоть тот и отвернул от него голову в сторону телевизора. Он подозвал бармена и попросил подать парню вино, разбавленное бренди, и подметил, что это — небольшой своеобразный комплимент последнему гостю, на что бармен понимающе улыбнулся.              Парень-операция был погружен в свои мысли намного глубже, чем казалось Юнги; тот наблюдал за тем, как вздрогнул парень, когда бармен поставил перед ним снифтер на небольшую подставку из тёмного дерева.       Насыщенный цвет коктейля был похож на какой-то внеземной камень (возможно, как и химические элементы, был создан в кузнице Солнца) или такое осязаемое сияние, но недостаточно совершенное — жидкое и полупрозрачное.              Юнги заметил недопонимающее выражение лица и явную растерянность парня-операции; тот в мгновение ока оглянулся по сторонам и, должно быть, принял Юнги за такого же посетителя, что и он.              И правда. На Юнги была надета спортивная чёрная куртка, на лице ни элемента косметики, а неуложенные волосы свободно падали на лоб. Юнги имел вид взъерошенного битла шестидесятых с необычным умением «подать» себя — он был эксгибиционист и одержим.              — Что это? — сдержанно спросил парень-операция каким-то притихшим, даже подавленным голосом.              — Вино и бренди, — внятно и чётко объяснил ему бармен, отчего-то снисходительно улыбнувшись, и неторопливо вернулся к раковине, чтобы закончить начищать бокалы и обработать их кипятком или водяным паром.              Парень-операция с едва заметным подозрением осматривал снифтер перед тем, как распробовать его. Но сделав лишь несколько небольших глотков, он заметил, как бармен выключил свет и словно растворился между полками паба, точно сахар, на который попал абсент.              Вкус «внеземного камня» был слегка горьковатым и сухощавым, за которым последовало яркое ощущение винограда и некой выпечки. Впрочем, некорректно — выпечки более чем специфической.       Дальше всё прошло незаметно. Видимо, потому, что предвкусие алкоголя, в котором большинство людей давно и прочно увязло, нашедши некое удовольствие, было куда сильнее.              Тем временем Юнги уже выключил музыкальный автомат и два телевизора и мимолётно протёр рукавом куртки белую гитару «Yamaha», повешенную посреди коллекции инструментов.       Парень-операция же неловко встал из-за барной стойки, одной рукой задвигая кожаный чёрный стул; казалось, ещё немного — и он потеряет сознание, полностью растворяясь в бурном процессе, спрятанном под кожей.