Honsool

      Понимание пришло к Юнги лишь спустя несколько лет пребывания в Сеуле. Ему, впрочем, как и всем окружающим его людям, пришлось жить в странном мире: обеспечил себе жильё в центре, западную иномарку и часы «Патек-Филипп» — и ты уже «высший класс».       Представление людей о «среднем классе» явно условны: обычно они имели в виду скромное финансовое благополучие, то есть примерно такие же блага, что и имели сами. Но в их соображениях не было никакого смысла, только сплошная пошлость и натянутое понятие удовольствия.              Есть земля — есть и деньги, но Юнги обратил это, заменяя «землю» на стремление, а «деньги» на удовольствие. Но какие бы то ни было стремления и цели в конечном итоге приводили к «новому», извращённому и убогому миру денег.       Однако, вторичный резон усиливали вовсе не они, а желание власти, которая придавала всему подлинный смысл.              Юнги ни за что бы не стал связываться с ганпхэ (корейская мафия, взятая из открытого источника), уже наперёд зная, что лёгкие деньги сведут его с инвалидным креслом или местом в морге. Юнги видел парней, живущих как покойники, не заметившие своей смерти, или сомнамбула.       Они умирали за идеи или иллюзии, придавшие смысл их жизни, нередко становились на колени перед «гуру» религиозной секты и расстилали перед ним одежды.              Жадность лезла им — «высшему классу» и послушникам — в рот, цепляясь за череп, и принимала облик паразита, грызущего кору до мягких складок. Кто выигрывал больше всех? Но извольте — а кто терял больше всех?              Чёрт возьми, Юнги видел парней, что ради «гуру» и религии шли убивать людей, и наблюдал, как не исполнившим поручения послушникам отрубали фаланги мизинцев.              Что ещё оставалось делать? — очевидно, пить, забываться. Просвета же никакого не было: все говорили парням, что они дерьмо, и они оставались дерьмом на ровном месте.              Их удовольствие, перейдя на сторону лёгких денег, заменили наркотики и «девочки» (с букетом венерических заболеваний и медленной, ломающей по вене смертью), а эмоции и чувства — морфий. Юнги с трудом узнавал в них ребят, что мечтали о хорошем образовании, прибыльной работе и детишках, и их метаморфоза поневоле вызывала отвращение.              Все их цели, взгляды и стремления стягивались в одну пропасть, которая будет наполнена только в том случае, если поглотит парней. Им «суждено» погибнуть первыми, поскольку здесь они как бы объединились в семью, живущую по собственным законам.              Но в то же время Юнги видел, почему они шли на это — нехватка денег и страстное желание их заработать, ведь купюра в пятьдесят тысяч вон оказалась не такой уж и крупной, как это казалось в юности.       Всем нужно внимание и продвижение, а для этого нужна большая сумма или огромная удача. А если надо будет, наоборот, расплатиться за своё усердие, придётся проститься с верой, духом и, в конце концов, жизнью.              Между тем Юнги не оставлял идеал продолжения дел паба: всё так же списывал старые траты и расходовал новые деньги. Он продолжал строить свой порядок, стараясь отбросить старый уклад; кровь без устали циркулировала по бесчисленным сосудам.       «Организм» паба был здоров, но казался больным, как бы непереполненный послушникам ганпхэ и религиозного учения, что раскаивались бармену в содеянном.              Время, казалось, заливал тёплый воск, стоило Юнги переступить порог офиса или паба; изменилось лишь количество буклетов о буддизме и «достижении освобождения», в стопку сложенных возле второго монитора. Уже спустя несколько дней, как Юнги собрал эту стопку (сразу после того, как угостил вином парня-операцию), на верхнем журнале появились слой пыли и несколько пятен от чашки.              Пока существовал паб, Юнги нисколько не изменился. По крайней мере, так казалось ему самому. Ещё при открытии «HONSOOL» он отказался от излюбленной идеи косить под «плохого парня»: перестал краситься под блондина и выщипывать засечки на бровях, однако не решил сводить татуировки на шее и предплечьях. Хотя его лицо и перестало казаться усталым и безразличным, взгляд оставался спокойным и гордым. Теперь он больше напоминал викинга — не хватало лишь украшений.              Когда Юнги был моложе и куда более изголодавшимся по острым ощущениям, мир казался ему проще и изощрённым. Однако, тот оказался жестокой штукой, страшно глумящейся над своими детьми; притом его времени, предоставленного каждому, ни на учёбу, ни на любовь, ни на увлечения, ни на искусство не хватало.              В пабе остались какие-то предпосылки, отражающие прошлое Юнги: коллекция из гитар «Yamaha» (а на его любимой — белой — осталось запёкшееся пятно крови), снятый номерной знак мотоцикла и даже старая пепельница с надписью от маркера «BALENCIAGA».              Всё это выглядело иначе, будто инопланетное среди тёмного дерева и решёток из латуни в традиционном корейском стиле, ограждающие каждый третий стол в зале в определённом порядке.              Значит, и в узорах решёток было некое инопланетное послание, упущенное самим Юнги. На стене из чёрного колотого кирпича за стойкой бара поставлен стеллаж из латуни, но, когда бармен заканчивал смену, он просачивался сквозь него в другую, ирреальную материю.              «Несуразность получается, — вдруг заключил Юнги, — если «HONSOOL» — новый мир, то куда пропадает бармен? Неужели паб — простая остановка, межпланетный промежуток двух миров? Извне — синее солнце, там — красное, причём оба дают соответствующий свет».              По логике Юнги, «HONSOOL» — некая планета далёкой галактики, которая заполнена океаном неизвестной природы, а на его поверхности выстраивались странные образования.*       * «Солярис» — Станислав Лем.       Обитатели паба писали на странном языке — инозвёздной письменности, и разгадка таилась в простом намерении отпустить здесь реальность.                     Юнги не мог сказать, что сегодняшний вечер чем-то отличался, предположим, от смены недели, месяца или полугода назад: скучая, он списывал траты, параллельно рисуя ерунду в блокноте официанта и постукивая ручкой в такт «Bluesette».       Так можно было просидеть весь вечер — занимаясь деньгами паба и даже исполняя роль сомелье: длинноногие девушки, косящие под европеек, часто подходили к нему и застенчиво спрашивали, какое вино заказать на свадьбу или вечеринку.              Вместо спортивной куртки и повседневных джинсов Юнги одет в приличный чёрный костюм, пиджак у которого был с декоративным белым отворотом и заострёнными лацканами.       Сейчас Юнги имел тот вид, отражение которого хотел бы узнавать в гостях паба. Но каждый раз, стоило кому-либо сюда зайти, он неосознанно ожидал, вернее, надеялся, что зашедший гость окажется парнем-операцией.              Что произошло, Юнги не мог понять. Казалось, ему банально хотелось посмеяться над парнем-операцией, а может, показать своё превосходство. Он вспоминал снова и снова, как тот пялился в экран над углом барной стойки, а позже растеряно уставился на Юнги, приняв того за посетителя.       Юнги словно видел свои глаза, смотревшие на него с чужого лица, но как только лицо исчезло, он почувствовал себя виноватым.              Тем временем вместе с покидающими паб гостями зашёл какой-то парень (получилось так, что они столкнулись в дверях), полностью одетый в чёрное.       Выглядел он как выпускник академии или рок-музыкант — лицо закрывали квадратные жёлтые очки и медицинская маска, волосы убраны под бейсболку, а поверх водолазки надета кожаная куртка, сильно блестящая под электрическим светом.              — Привет, — улыбнулся он бармену, стягивая маску с лица, — кофе ещё варите?              На нижнем ярусе стеллажа с алкоголем стояла кофеварочная машина, алюминиевая трубка для подачи воды которой скрыта под ближайшим углом стойки.       Нередко гости просили кофе, разбавленное алкоголем, но предлагаемый список занимал лишь четыре позиции: эспрессо, двойной эспрессо (доппио), американо и раф. При этом редко просили раф — часто бармен преподносил его как комплимент или предлагал завсегдатаям.              Юнги пропустил момент, как тот сварил кофе, а уже наполненная чашка стояла перед парнем-операцией.       Как и в прошлый раз, в нём остался ряд примет: та же золотая цепочка, неясная и надуманная хищность, исходящая из глубины зрачков, тон голоса, даже поза тела отдалённо похожа на ту, в которой он сидел ранее.              — В прошлый раз, — вдруг обратился к Юнги парень-операция, — это играл Пол Финнерти, когда Вы угостили меня?              Юнги нашёл, что голос у парня-операция странно мелодичен и вкрадчив, и ему даже захотелось на всякий случай переспросить. Однако, стоило ему кивнуть, парень-операция продолжил:              — Буквально вчера её услышал, — он сложил маску и очки на стойке под бейсболкой, теребя язычок застёжки той, — сразу о баре подумал. Так странно: зависнул на минуту, а уже через мгновение перед тобой стоит бокал, словно из ниоткуда.              Ни за что бы Юнги не подумал, что парень-операция мог интересоваться джазом; скорее он охотно бы откликнулся на рассуждение о суде Роба Хэлфорда, на котором тому пришлось петь, или техники его группы — две гитары играют один рифф, иногда расходясь на соло. В целом парень-операция был для Юнги пустой аудиовизуальной оболочкой, в которой не было ни плоти, ни крови.              Он лениво отпил кофе, перед этим не добавив сахара, и Юнги увидел — у него не было мизинца.              — У Финнерти, на самом деле, каждая мелодия на два аккорда, — выдвинул своё мнение Юнги, что-то черкая в блокноте официанта, — а про бокал… Обычно нет такой любезности к засидевшимся гостям, — глухо посмеялся он.              — Так что мне просто повезло? — вскинул брови парень-операция, не ожидая такой прямолинейности: он ждал уклончивого молчания или льстивости со стороны Юнги.              — Действительно повезло.              Больше их разговор был похож на межпланетную связь с частыми перебоями — вращая регулятор, помехи происходили то на одной стороне, то на другой. Попытки найти нужную волну наклоняли временную ось и вращали её, точно волчок.              — Вы знаете, лишь бы мелодия была на два аккорда, как у Пола Финнерти, — начал рассуждать парень-операция, подперев голову кулаком, — а не что ни мотив — так реклама зубной пасты.              — Такие группы строятся на желании заработать, — тут же согласился Юнги, катая по блокноту ручку с логотипом паба. — Никакого удовольствия от процесса, поэтому я люблю живой звук. Приятно слышать искреннюю игру, особенно здесь — гости в восторге, а студенты зарабатывают деньги.              Тем временем в зале стоял запах спирта и пудры. «HONSOOL» становился холодным океаном, объятым химическим дымом алкоголя, где редким рокотом с улицы разносилось рычание мотора мотоциклов в холостых оборотах.              Пошли вы, «Bluesette» — последняя песня за этот вечер. Пускай гнутся стрелы и потолки — так будет звучать музыка горячей воды, которой бармен обрабатывает бокалы.              Общение с парнем-операцией Юнги видел скорее как нечто само собой разумеющееся (он должен оставаться деликатным в отношении гостя), но в то же время приятным бонусом — неким способом развеять скуку.       Конечно, сказал он себе, это естественно, что он хочет поддерживать хорошие отношения со своим гостем — с таким же успехом, подумал он, он хотел бы находиться рядом с самим собой.              — Тралики уже не ходят, — заметил парень-операция, — у Вас не будет прикурить?              Юнги, подозвав бармена, мягко попросил его принести спички и продолжил катать ручку по блокноту.              — Может, горелочки? — слукавил бармен, поставив перед Юнги и парнем-операцией жёлтый спичечный коробок с изображением «кукурузника».              С обратной стороны стойки Юнги увидел перевёрнутые возле раковины бокалы, фужеры и рюмки, промокшее вафельное полотенце, пачку коктейльных трубочек, штопор и недорезанный лимон. Что-то упало на пол. Юнги глянул вниз — пробка от шампанского закатилась под стойку.              — Би пятьдесят два в приоритете в последнее время, — зачем-то объяснил он, прикрыв губы ладонью; нижние веки практически полностью закрыли его глаза, — приходится делать шоу с… горелочкой.              Парень-операция мягко улыбнулся одними уголками рта, выуживая из пачки тонкую коричневую сигарету, у фильтра украшенную небольшой золотой короной. Он чиркнул спичкой о короб, поднёс огонь к сигарете, затянулся и выпустил излишки через нос.       Выглядело это как часть театральной сцены: красиво, стильно и без суеты. Поднялась витая струя дыма от сигареты, закручиваясь в какие-то спирали, и тут же уплывала, почти невидимая, к самому потолку.              Похоже, парень-операция бессмертен, вдруг подумал Юнги, раз он курил параллельно с тем, как пил кофе.              «Либо глупый, — взвесил Юнги и отдал блокнот официанту, перед этим вырвав из него лист с каким-то каракулями, больше похожими на древний язык, — либо он действительно имеет пару сотен тысяч на лечение атеросклероза».              Парень-операция закрыл глаза и наклонил голову вниз, всё так же подперев её кулаком, причём той же рукой, которой держал сигарету с небольшим столбом пепла. Юнги бесшумно придвинул ему пепельницу так, что надпись «BALENCIAGA» оказалась к лицу парня-операции.              Он понимал, что сейчас цель парня-операции — отделиться от тела, отбросить то, чем он являлся, и превратиться в лишённую субстанции точку зрения. И тогда можно проходить через любые стены, а возможно, даже увидеть упущенное Юнги инопланетное послание.              То есть существовало внешнее, хаотичное сознание, а внутри него нечто, вроде косточки в винограде, — ещё одно, но принадлежащее только парню-операции. И пока тот затягивался, кто-то, очевидно, незнакомый загружал в его «косточку» неизвестно что, выгружал и уходил.       Парень-операция превращался в полую куклу — не более, чем ёмкость для заполнения чужой реальностью, но к достижению освобождения так и не пришёл.              — У «ash» что, есть множественная форма? — вдруг спросил парень-операция, заметив татуировку «ashes» Юнги на костяшках пальцев. — Я Чимин, кстати.              — Получается, что есть, Чимин.              Голос парня-операции был до точности похож на тот голос, который Юнги слышал, угостив его. В языке и в музыке присутствовало что-то относительно похожее, но более чистое — это было новое искусство: искусство цветов и голосов, и его могли воспринимать почти все.              «Что это?» — спросил Чимин.              «Я Чимин, кстати».              Он оставил щедрые чаевые бармену, вернувшись в «своё» тело из точки зрения. Казалось, ничья «чужая» реальность не коснулась его, и особенно не повлияло присутствие Юнги.       Тот попросил бармена пока не убирать блюдце с пеплом и окурком — он отчётливо видел какой-то размытый призрачный силуэт, сидевший в той же позе, что и Чимин несколько минут назад.