Honsool

      К весне лицо, тело, ноги, шея Чимина уже настолько стёрлись из памяти Юнги, что тот начал сомневаться в его существовании и том, что между ними были какие-то отношения.              Единственное место, где остался Чимин, — так это на планшетах официантов «HONSOOL» в несуразно выведенных набросках, застрявший в плотно исписанных, загнутых углах.              Юнги писал его имя так часто, что уже и непонятно — он Чичи или Минмин? А может, Минчи? Или же Мин Юнги? Однако, первое имя, что получил Чимин от того, — парень-операция.              Возможно, он оказался не тем человеком, с кем Юнги мог бы иметь будущее. А может, наоборот: Юнги оказался не тем, кто мог сопровождать его, если все напыщенные фразы, ласково и будто утешающе произнесённые, и потраченное время не стоили ни воны.              Незаметно для всех он пропал в толпе артистов и студентов, обрётших свободу намного больше, нежели в молодости Юнги.              Если тому приходилось кричать, срывая голос, чтобы на него обратили внимание, хотя и страшно бросало из стороны в сторону, Чимину же этого не доводилось. К тому осторожно присматривались, словно пробуя почву психики и даже принюхиваясь, — парень-операция невольно вызывал интерес и уважение, чего сначала не чувствовал к нему Юнги.              В последний раз Чимин снился ему вышедшим из пёстрых обезображенных образов неким летним цветком на рисовом поле, на рассвете раскрывшим фиолетовые лепестки причудливой формы.              Созданный вокруг мир показался Юнги прекрасным и безмятежным, его переполняли утраченные блеск и свежесть, и разносился неумолкаемый звон колокольчиков, как мелодия музыкальной шкатулки.              Пробуждаясь, Юнги уничтожил восхитительный мир, сохранив лишь некоторые элементы. Возможно, это были Альпы или же Скала Ангелов, а цветок мог быть белым или жёлтым; Юнги отчётливо слышал перезвон колокольчиков и высокий, будто виолончельный голос Чимина и солнечный свет, сделавший его кожу золотистой.              Юнги по-прежнему ничего не знал о Чимине: где он жил, с кем, женат ли и искал отношения на стороне, а может, уже был женат? Последнее, что сохранилось в его памяти, — это то, что каждый четверг парень-операция играл на фортепьяно «C. Bernstein» в углу бара, а в одну из ночей дал ему прикурить самокрутку с альфой-ПВП.              Юнги чаще приглашал «Открытый микрофон», чтобы вновь встретить Чимина, и ждал по четвергам того за барной стойкой, на планшете одного из официантов коряво вырисовывая чужие черты лица.       Постепенно он приходил к мысли, что парень-операция решился покинуть его ирреальный мир «HONSOOL» навсегда, и черты в набросках стали всё более незнакомыми.              Порой Юнги лениво нажимал на клавиши, уже начавшие желтеть, стараясь вспомнить мотивы, что когда-то поигрывал Чимин. Как на глубине: раздавались какие-то неразборчивые бесстрастные колебания, то крепчающие, то угасающие. И каждый раз, стоило Юнги нажать на клавиши третьей октавы, доносилось мелодичное звучание, похожее на перезвон соприкоснувшихся бокалов.              Наконец, Юнги достиг «предела». Познание его являлось необходимым условием для того, чтобы снова повзрослеть и «перерасти» некие глупости, возникшие ранее, а это — необходимая составляющая опыта.              Впрочем, этот «опыт» оказался не чем иным, как сгустком заблуждений.              Никогда бы Юнги не подумал, что он станет тосковать и ждать какого-то смазливого парня, косившего под актёра, чтобы вновь что-то ощутить.              Он чувствовал: мир вокруг продолжал вращаться, но это не вызывало у него ни малейшего интереса. Однако, не раз Юнги ловил себя на мысли, что он переводил не только время, но и всю свою жизнь на сплошное дерьмо.              Вместо пребывания в тоске и самобичевании Юнги мог оказаться в процветающем на Западе лейбле или кинематографической компании, а возможно, снова создал рок-группу и стал её лидером, играя никогда не угасающую, вечную панк-музыку.              Ещё никогда он не чувствовал ненависти к собственной реальности так явственно, с желанием немедленно разрушить её и избавиться от следов, но разве он мог что-либо поделать?              Значит, оставалось пропускать её сквозь себя тайком, принимать как неизбежность такую, чтобы быстро начала ломать по вене.              Юнги приказал себе угомониться к чёрту, протирая деку белой «Yamaha» смоченной салфеткой. За час до открытия он лениво расхаживал по залу, осматривая его, словно разглядывал чужой, не подходящий ему интерьер, придумывая имена и титулы присутствующим в нём известным музыкантам. Их далёкие голоса не произносились никем уже тысячу лет и не читались на пластинках.              Для бара недостаточно лишь фраз, мотивов песенок, что пылью оседали под самым потолком, звука электрогитары, игры фортепьяно, алкоголя, сигарет, чтобы стать настоящим. Нужны эмоции, подлинность которых стремилась к абсолютной, ближе к положительным, вызывая хохот и гоготанье.              Однако, для гостей было необходимостью влить алкоголь, чтобы полностью дрейфовать в ощущениях.              Как опытный гольфист подбирал клюшку, Юнги осторожно осматривал закрытые столы, огороженные решётками из латуни, заглядывал под столы и словно принюхивался к незнакомым запахам с прошедшего вечера.              Подойдя к концу зала, он наткнулся на плюшевую игрушку оранжевой рыбки с огромными белыми глазами и неровным швом вдоль брюха. К бирке был скрепками прикреплён полупрозрачный пакетик, сильно блестящий под электрическим светом, с некими мелкими таблетками синего цвета.              Такой препарат, будь он белым, подобен средствам от кашля или витаминам, которые ел Юнги в младшей школе. А всё же будь он непременно девственно-белым, точно перекатывающиеся под кожей кости или же бледный череп Луны…              Похоже, бар «HONSOOL» из прекрасного ирреального мира медленно превращался в глиняный пустырь Дашти-Марго, и Юнги старался определить вещество, метавшись между экстази и «ту-си-би», а за барной стойкой отделил игрушку от пакетика.              В такой момент в фильме Альфреда Хичкока экран бы дрогнул и началась сцена воспоминаний, но, разумеется, ничего не последовало.              На мгновение Юнги показалось, будто в мире «HONSOOL» появилась какая-то трещина, вмиг разрушившая образ, сотканный из его девственных воспоминаний и культуры, в который он до конца верил. И, конечно, появилось ощущение, как если бы Юнги застал какого-нибудь знакомого или друга за совершённым преступлением.              В таком представлении к «HONSOOL» в сумерках прилетали чёрные птицы и словно выклёвывали мясо, как из трупа кошки, пока Юнги вновь не вносил часть своей культуры, когда-то им пережитой.              Она, эта культура, наращивала новую плоть, а птицы тут же куда-то исчезали.              Что же оставалось делать? Должно быть, звонить в полицию и, судорожно подбирая слова, объяснить ситуацию с несчастной игрушкой.              Юнги схватил трубку стационарного телефона, что стоял в углу стойки со стороны бармена и был соединён с офисом, в первый раз ошибся на одну цифру и сбросил. Наконец, ему удалось соединиться с местным участком, хотя дежурный на другом конце провода и бросил неохотное «оперативный дежурный … капитан подразделения».              — Так вы хотите сказать, что вместе с игрушкой, простите, нашли наркотические вещества? — будто не поверив отозвался он. — И пакет был прямо приколот к ней? Чего же только ни встретишь, Мин Юнги.              — Здесь установлены камеры, снимите записи, — отрезал тот, теребя между пальцами свободной руки тонкий плавник игрушки.              — Здесь это..?              — Паб «HONSOOL» на перекрёстке между… — вырисовывал Юнги расположение паба, зачем-то размахивая рукой в различных жестах.              Он слегка надавливал на глаза рыбки-игрушки, слушая дежурного, и решал, не спросить ли ему о пропавшем парне-операции.              — Вы не знаете, что случилось с мальчиком Чимин… Пак Чимином? — отчего-то стыдливо спросил Юнги. — Парень лет двадцати, похож на смазливого пацана из бойз-бендов.              Одновременно он понимал, что вряд ли сможет что-либо узнать, но оказался таким человеком, что жаждал правды так страстно и был готов раскатать устои мира, лишь бы добиться её. Перетерпеть унижения, даже самые мелкие и задевающие гордость ради правды ничего для него не стоили, всё так же уверованный в неё, в стену лбом.              — Вы с ним знакомы?              «Ещё бы, — мелькнуло в его голове. — Впрочем, вдруг и его я выдумал?»              — Мы стали хорошими друзьями недавно, — практически солгал Юнги, посадив игрушку перед собой.              Тело становилось каким-то вялым и слабым, словно потеряв контуры, а сам он чувствовал, как тянуло виски, покачивая головой. Страшно хотелось выпить.              — Понимаете ли, ваш друг покончил самоубийством, — лениво ответил дежурный, выдержав секундную паузу. — Парня накачали наркотиками, и он не выдержал. Вы уж примите мои соболезнования.              «Как же так?» — тут же подумал Юнги.              Он на миг представил парня-операцию в то мгновение, как тому становилось до одури хорошо, и вообразил умершим с тем выражением лица. В голове казалось, будто Чимин просто крепко спал, а в сосудах всё ещё циркулировала кровь. Однако, он мёртв, и, что ни делай, вернуть его к жизни уже невозможно.              И всё же Юнги понадеялся, едва принимая смерть парня-операции, что тот обрёл освобождение, больше не знал боли и прекратил перерождения и страдания.              — Это ведь ты убил его? — послышался голос дежурного. — Юнги.              Тот слышал лишь короткие гудки, исходящие из трубки, но продолжал слушать возникший голос. В это же время он напоминал трусливого ребёнка, что, прикрыв ладонями лицо, спокойно смотрел фильм, в котором занимались сексом взрослые или орудовали чудовища.              — Ты его убил?              — Юнги?              Дежурный смотрел в окно из участка с таким задумчивым выражением лица, будто сочинял пейзажный этюд для ещё не существующего романа, крутив между длинными ровными пальцами ручку с надписью подразделения.       Он слушал краем уха и явно не собирался вмешиваться в диалог между капитаном и Юнги, из-за чего тому было совершенно не понятно, с какой целью здесь находился этот второй дежурный.              «Весна нахлынула яростно и дико, не до конца разогнавшись, и разожгла солнце. Прокатившись по городу, она разбудила потаённые чувства людей, без конца смотрящих только под ноги, и растворилась в зыбучем песке, не издав ни звука, — придумал за него Юнги, под пальцами катая выступающую вену.              Капитан, с которым он связался из паба, стоял чуть поодаль с блокнотом в руках и то и дело с хрустом перелистывал пожелтевшие страницы. В нём было что-то артистичное — капитан постоянно поглаживал короткую чёрную бороду, придавая лицу как можно более романтичное выражение.              — Вы были вчера вечером, когда, собственно, «некто» оставили игрушку? — удивительно вежливо поинтересовался он.              — Я заходил только в офис и в бар не поднимался, — тут же произнёс Юнги, не прекращая перекатывать вену.              Что же вчера он делал, быть может, что-то произошло? Да ничего подобного, и в голове Юнги вчерашний вечер ничем не отличался от позавчерашнего, а позавчерашний от позапозавчерашнего, впрочем, как и остальных.              — Может, у вас есть такие друзья… ну или знакомые, которые употребляют? — спросил капитан, убрав блокнот за выцветшую дублёнку. — Я подожду, не спешите. Вы не курите?              Он достал из кармана пачку коротких «Хоуп» и прикурил от дешёвой пластмассовой зажигалки, идентичной той, что пользовался Чимин. Тут же поднялась полупрозрачная струя дыма и чуть помедлила в воздухе, а капитан глубоко затянулся и, выпуская излишки через нос, прикрыл глаза.              — Нет… никак нет, — лениво ответил Юнги. — Я спрашивал о мальчике Пак Чимине, вы знаете, как он умер? Я боюсь, может, пацана попросту убили.              — Послушайте, то, что мы видели, — это абсолютно мёртвое тело, и это ясно с первого взгляда. Будет оно совсем мёртвым и без следов убийства. Люди жаловались на ужасный запах, и мы вскрыли дверь.              — Конечно, оставь труп так лежать — сгниёт. — согласился капитан. — Кожа потрескается, расползётся, вылезут куски тухлого мяса. Черви заведутся внутри.              Юнги представил среди останков Чимина пожелтевшие гладкие кости, точно вырванные птицами, с минуту молча разглядывая простую стеклянную пепельницу без надписей и узоров. Возможно, когда-то она была прозрачной, но стала мутно-белёсой, с ободком дёгтя на дне, и простояла здесь не меньше десяти лет.              — Да это интель, — шёпотом бросил дежурный капитану и закинул одну ногу на другую. — Я посмотрел, у него раньше были приводы и пальцы сняты. Участие в студенческих беспорядках, подозрения на убийство пацана ещё с десяток лет назад. Да он уголовный кодекс, наверняка, наизусть вызубрил, вот увидишь, как завопит: «позовите адвоката!»              — Но он сам пришёл, и арестом мы не угрожали.              — А мне кажется, что этот парень просто ненавидит полицию. И всё, что с полицией связано, на дух не переносит!              В руках капитана Юнги словно видел сильную усталость и желание как можно быстрее покончить с делом; а тот лишь перебирал сигарету и, озадаченно ухмылявшись дежурному, стряхнул небольшой столб пепла.              — Что-то я не пойму. Мне кажется, ты усложняешь, так что не ищи мышей там, где их нет.              Юнги наблюдал за ними с большим интересом, нежели за комиками на «Открытом микрофоне». Будто стараясь устрашить, дежурный только разыгрывал дешёвую сцену детского утренника, даже более абсурдную, чем события книг Чарльза Буковски. Вся она состояла из мелких пустых движений: слов, скверно произносимых дежурным, театральной фальши и его зажатой позы тела, и никакого реального содержания в них не было.              — Парень, — вдруг обратился к Юнги дежурный, — сейчас не семидесятый год, уже никому не охота играть в борьбу с произволом. Ненавидеть тебя не за что. Зуб на тебя не точим. Расскажи, кто бы мог это сделать, и мы ничего от тебя не потребуем.              — Да не знаю я, — сказал наконец Юнги. — Все, кто кололись, либо мертвы, либо находятся в психлечебницах.              — Что ж, больше мы, получается, узнать не сможем, — как бы виновато начал капитан. — И всё, что имеем, — это записи с камер. Будет не так-то просто найти… причастных.              — Всё, можешь идти, — бесцветным голосом продолжил дежурный и невзначай вскинул брови, превращая лицо в уродливую гримасу, точно фаянсовую маску Хання.              — Вопросов так таковых и нет. Финиш.              Юнги неохотно натянул спортивную куртку и поднялся со стула. Всё, произошедшее в этом провонявшем табаком кабинете, показалось ему подозрительным и странно упрощенным, словно он попал в какую-то метафору или рекламу зубной пасты с аккомпанементом на три аккорда. И всё же он чувствовал, что должен убраться отсюда как можно скорее, пока не передумали капитан и дежурный.              До мозга доходил шум бурлящей улицы внизу, вдоль склона, как и множество отзвуков музыки, проигрываемой в закоулках: от Рики Нельсона до группы «Gostwind».              Вдруг Юнги представил: обетованные небоскрёбы сделаны руками таких же людей, с такими же грандиозными мыслями о грядущих технологиях и порой пугающими, безумными намерениями об уничтожении плодов ума и любви.       Подумать только, весь Сеул создан какими-то бесстрастными колебаниями, словно он только нарисован, и в то же время отказывался стать предметом искусства.              И среди людей, что вложили в этот плод последующие любовь и ум, нашлись люди, страстно желающие прочувствовать мимолётное удовольствие и вскоре раствориться в уличках не выдержавшими «бэд-трипа» или убитыми.              Паб «HONSOOL», словно подвергшийся унижению, «рождён» из той же любви, что Юнги вкладывал в создание музыки, и он точно защищал его из страха, что детище утонет в потоке букв, наркотиках и «грязи».       Юнги прятался за баррикадой его ирреального мира, испугавшись быть застреленным на сцене или достать до потолков и раскачиваться из стороны в сторону, обессилевший даже больше, чем повесившийся.              Вдруг он увидел клубы чёрного дыма, стремительно быстро валящие из-за высотки. Сначала они показались ему далёкими и нереальными, таким же плодом усталости и воображения, до тех пор, пока по улице не разнёсся рёв сирены «Пожарной службы» намного сильнее и громче, нежели стрёкот истребителя.              Тут же Юнги направился за угол, неосознанно поджав брови, где увидел внушительную толчею, возникшую не потому, что столпились люди, а потому, что возникла толчея. Среди машин «Пожарной службы» в догорающих, почерневших от копоти обломках и упавшей букве «S» Юнги нашёл свой ирреальный мир и детище, наполненные полной свободой, счастьем и радостью.              Так и получилось, что «HONSOOL» оказался вовсе не прекрасным воздушным замком, сияющим изысканными яркими красками, а заурядной «сакаба» — искусственной, убогой, пустой.