Honsool

      Прерывая шорох, издаваемый от одежды, едва слышный лихорадочный шёпот наполнял гостиную. Зовы имён, какие-то редкие пошлые причмокивания и обрывистые вздохи словно оседали на кирпичных стенах призрачной пылью.              В Чимине будто была просьба раздеть его и, лаская, ощущать учащённое биение сердца в висках. Он становился особенно рассеянным и видел себя глупым — тем, кем можно не раз воспользоваться. Один вид — гол, беспомощен, с широко раздвинутыми ногами, грубыми стопами и узкой грудью — и его потемневшие соски.              Под пальцами скользила гладкая, упругая кожа. Тёплые прикосновения ласкали грудь, сжимающуюся без определённого ритма, бёдра, шею и даже щёки, но в голове появлялась какая-то муть, вызванная избытком желания.              Юнги был уверен, что Чимин перед ним — настоящий, а не представление из изжитого мозга. Четырёхпалый с одной руки, носивший привычную тонкую золотую цепочку, Чимин мокро целовал его под подбородком, прикусывая кожу до небольшого покраснения и еле видного следа от зубов. Вдруг он клюнул Юнги в грудь и положил голову между плечом и головой того, словно намеренно не желая показывать лицо.              Юнги игрался с его спутавшимся волосами, проводя ладонью по затылку и пропуская между пальцами локоны, прикрыв глаза. Всё тело покрывалось буграми желания, и Юнги походил на старое дерево в наростах.              В абстракции из приливающих к голове чувств он увидел нечто вроде красоты, разложенной через призму в красно-чёрных тонах и исполосованных тел в оранжевых оттенках. Юнги нашёл эту красоту в прикосновении ладони Чимина к его обнажённой груди, чувствуя невероятное тепло, прижигающее кожу, когда бегло поцеловал сплетение мышц на месте мизинца.              Суженные бёдра и талия Чимина, его утолщённая шея и соски были перенасыщены оранжевым цветом с проплешинами мутных тёмных пятен, исходящими из призмы. Только линия спины, искривлённая из-за того, что голова Чимина лежала на плече Юнги, оставалась тёмной, почти чёрной.              Юнги невольно искал в Чимине некое утешение, выуживая из касаний какие-то образы, чтобы вновь почувствовать себя любимым. Он целовал его закрытые веки, а рукой, что приобнимала спину, рисовал различно закрученные линии кончиками пальцев.              — Чимин-ще, — на выдохе проговорил он, — вчера мне предлагали экстази. Нет, «экс-ти-си». Притом тот человек был чем-то похож на тебя, и я, — Юнги хрипло засмеялся, поняв, каким же идиотом выглядел со стороны, — я думал, это был ты, Чимин.              — Боже, Юнги, — словно не слушая того, выпалил Чимин и почти оседлал бёдра того, — мне так хорошо. Я сейчас сойду с ума.              — Т-с-с, что ты такое говоришь?              Кто и сошёл из них с ума — так это Юнги, как обезумевший сжимая ягодицы Чимина до побелевших пятен и помутневшим взглядом рассматривая лицо того.              — Ты можешь получить намного больше удовольствия, — вдруг тем же шёпотом произнёс он, — понимаешь ли…              Среди хлама, которым он окружил себя и подогнал половчее к реальности, Юнги нашёл «особый подарок» старых друзей из «Winter Hill» — вроде самокруток, свёрнутых не из табака, а альфы-ПВП.              Альфа-ПВП намного страшнее амфетамина, но уровень удовольствия, равно как и побочных действий, умножалось с десяток раз. Впервые попробовав, Юнги на мгновение ощутил удовольствие, каждый раз с удвоенной силой приливавшее тупыми волнами, однако, вскоре его посетила навязчивая мысль, будто он был обязан покончить с собой. Испытывая ужасно спутанное сознание, Юнги кричал в вентиляцию и с плачем просил «некто» оставить его в покое.              И где обещанная панацея? Когда Юнги засыпал, была эйфория, но когда он проснулся — её отобрали и ничего не оставалось, помимо души. Он совсем не чувствовал своего тела, смотрел в самые глубины самосознания, разглядывая там что-то, но не находил ничего, кроме страшного желания повторить. Вновь ощутить удовольствие, обжигающее кожу, видеть странные расплывчатые образы и даже не узнавать ни себя, ни своё тело.              Юнги боялся стать асимметрией в отношении Чимина, поэтому, чтобы восполнить недостающее, прижёг тому самокрутку.              — Разве ты куришь? — доверчиво спросил Чимин, выпуская клуб дыма.              — Не-а, я бросил ещё лет в двадцать пять.              Юнги медленно проводил по его волосам, зачёсывая чёлку назад. Где-то в закоулках сознания, не тронутых наркотиками или «грязью», он хотел, чтобы Чимин выбрал его, признался, как он нужен тому, а возможно, ударил. Это в его пальцах, в его лице — дерзкие жесты, вызванные избытком чувств.              Они вызывали физическое удовлетворение, избавляли от необходимости искать его и прятать, вырывая прямиком из чужой души. Однако, сейчас Юнги не знал и даже не догадывался, что только происходило на уме Чимина, но и не видел смысла придумывать, ловя в отражении глаз того едва уловимые проблески мыслей и эмоций.              Юнги касался вытянутого, с мягкой загоревшей кожей тела Чимина аккуратно и бережно, вдыхал запах бальзама от волос и подолгу рассматривал губы с необычной формой. Одновременно с тем он развернул его спиной, немного наклонив вперёд, рассматривая ягодицы с отпечатком контуров рук.              Он медленно погружал пальцы — про два, а затем и три, касаясь удивительно нежных стенок и слушая, как прихлюпывала смазка. Он слушал плачущие стоны, трогал ягодицы, мягко нажимая и отпуская, и наслаждался каждым оттенком чувствительности Чимина, когда пальцы сходились на нужном месте.              В это время тот закашлялся, подавившись дымом. На миг Чимину показалось, будто он оказался подброшенным над снежными сопками, зависая посреди разреженного воздуха минимум на высоте стабильного полёта самолёта.       Цвета стали насыщеннее, а некая красота, возникшая под кожей, — осязаемой, равно как и возникшие в сознании безобразные образы, каждый имеющий свою форму и ассоциацию.              Как странно: Юнги мог почти каждый вечер знакомиться со случайными людьми в пабе и заниматься с ними сексом до самого утра без особых чувств, а с тем, кого он действительно хотел, быть не мог.       Это то, что роднило Юнги с толчеёй, но хоть они и были близки к одному стрежню, дело в том, что он не страдал абсолютно. Ему банально нужен удачный момент, правильное время и собственное воздействие, чтобы Чимин выбрал его.              — Чимин-ще, не исчезай сейчас, — мутно бормотал Юнги, — только не сейчас.              Никогда он не выражался так прямо: «я не хочу, чтобы ты уходил!» Возможно, это было предупреждением: стоило Юнги пожелать, и мир вокруг вмиг изменится до неузнаваемости.              «Не оставляй меня одного, я не хочу снова быть одним», — проносилось в его голове, как записанная магнитофонная лента, но Юнги оказался слишком горд, чтобы допустить хоть секунду раскаяния.              Больше это походило на репетицию роли, и Чимин практически не слушал его бесстрастную реплику. Сейчас его задача — «быть», затягиваясь под торопливый и, наоборот, резко замедляющийся, почти певчий бубнёж Юнги.              В яростном шёпоте, ощущая на коже горячее и обрывистое дыхание, Чимин отчего-то ждал дикого выкрика: «уебись о стену! просто уебись о стену, я умоляю, о стену!» Девственные, никем не тронутые образы в голове наполнялись какими-то ужасами, а возникший звон в ушах и стыд вмиг обрушились на него.              Тут же появилась спутанность сознания. Было такое ощущение, будто Чимин мог сделать великие открытия, но пришёл в этот мир из центра бури и безумия в виде смазливого пацана, не до конца понимавшего, что же он из себя представлял.              Между ними была стыдная, уродливая и унижающая близость, но она казалась Чимину желанной и спасительной, и единственное, что тот умел, — так это принимать чужой член в зад, страстно желая умереть.              Юнги лениво вошёл в Чимина, натягивая кожу на животе того так, что появилась небольшая складка. Двигаясь на опыте, он ощутил странную дрожь в теле и отголоски удовольствия, исходящие от ритма толчков и прикосновений к щеке горячей кожи, прислонившись к спине Чимина. Тот был тёплый, с мягкими мышцами и совершенно реальной тяжестью, а это уже означало его подлинность для Юнги.              Голос Чимина звучал особенно мелодичным и тихим, словно раздававшимся из глубины вод или с вершины горного утёса, прерываясь раскатистыми, почти неконтролируемыми вздохами и нервным глотанием скопившейся слюны. Порой он шептал имя Юнги и о чём-то просил, а восторг от получаемого удовольствия показался до одури романтичным, и он чувствовал, будто ему мало.              — Да, вот так, — бормотал Юнги, проводя носом от плеча до виска Чимина, — тебе место на моём члене.              Он опускал отсутствие античной и примитивной любви, делая это самим собой разумеющимся аспектом в их отношениях, и слушал хлюпанье смазки от участившегося движения, точно отсчитывал шаги в танце. Руки Чимина, тянущиеся за спину к ладоням Юнги, тот назвал красотой, вырвавшейся из сознания.              Так что же для Юнги красота? Чужие руки и их прикосновения, а может, ощущение потрясающей узости, движения тел или удовольствие, без конца отдающее в затылок? Возможно, всё это в одном, в бокале, со льдом.              Механизм размножения не имел никакой ценности по сравнению с тем кайфом, который была способна подарить любая форма взаимной близости. Пусть секс опротивеет — во всяком случае, это лучше, чем если он никогда не повторится.              Юнги не знал, как так вышло, но если бы Чимин дал ему волю — он мог его раскрепостить. Партнёр стал менадой. По крайней мере, так звал его Юнги только потому, что другого не придумал: в голове лишь безумие и желание.              В этом смысле в Чимине была некая божественная сила, и это «что-то», исходившее от него, не оставляло сомнений в подлинности. Он до тянущей боли выгибал спину, позволяя члену Юнги оказаться глубже, а в ответ на ласкающие поцелуи только сильнее сжимал его руку.              Наркотик бил в мозг с возрастающей силой, и Чимин неестественно быстро научился подавлять боль, граничащую с удовольствием, от движений Юнги и укусов в затылок. Появилось резкое желание «догнаться» не только от альфы-ПВП, но и секса, кончить столько раз, пока Чимин не станет «выжат» и, обессиленный, наконец не потеряет сознание.              Ритмичные толчки всё больше набирали темп, становясь даже каким-то рваными; Юнги приподнимал собственный таз и ногу Чимина, отводя её как бы в сторону без определённой цели. Он прикасался к его вставшим соскам, прокручивая между двумя пальцами, а другой рукой водил кольцо из пальцев на пенисе.              От Чимина раздался страшный хрип, и он задрал колено выше, боясь того, что Юнги вдруг остановится.              До последнего тот был уверен, что в сексе всё уродливо: начиная с выражения лица, заканчивая различными судорогами. И при этом он вдруг подметил, что секс — дело тонкое и деликатное, видя, как по щеке Чимина стекала слюна, а сам он близок к тому, чтобы кончить.              Вскользь за хрипом Чимин резко закашлялся, встав на колени. Виски, шея и спина были покрыты липким потом, а сам он оттолкнул Юнги той рукой, что ранее сжимала его ладонь, и несильно согнул спину, тем самым округлив плечи. Чимин сглатывал скопившуюся слюну в пересушенном горле, чтобы сдержать готовую вырваться рвоту, а на глазах проступали слёзы от того, что ему действительно стало страшно.              Чем же Юнги мог ему помочь? Должно быть, оказать первую помощь и облить Чимина ледяной водой, марая руки пеной изо рта того, клочки которой тот размазывал по подбородку.              — Уходи к чёртовой матери, Юнги! — сквозь всхлипы просил Чимин, скрестив руки на груди в том же положении тела. — Тебе это не нужно! УХОДИ-УХОДИ-УХОДИ!              Привыкший к подобным ужасам ещё в «Winter Hill», Юнги неожиданно осознал, что чужая истерика от «бэд-трипа» уже мало вызывала какие-либо эмоции. И некогда состояние Чимина, ревущего от страха с пеной изо рта, показалось ему самим собой разумеющимся и неким аспектом, чтобы восполнить между ними пустоту и стать абсолютно идентичными людьми, пережившими одни и те же эмоции.              Только наблюдая, как в аффекте, Юнги взвешивал: «это его право, так кто я такой, чтобы перечить?», одновременно пугаясь мысли оставить Чимина. С другой стороны, это удобно — не ощущать никакой ответственности, а после и никаких обязательств для того, чтобы снова заняться сексом.              Получалось, что ничего в личности Юнги не изменилось: он так и не научился быть любезным и деликатным по отношению к людям и бережно относиться к их чувствам и состоянию. Вместо того чтобы вызвать «Скорую помощь» Чимину, он оставил того одного, зацикленный на идее «мне всю жизнь хуёво, так жри теперь ты», слоняясь в полутьме улиц.              Подкрашенные в грязно-розовую дымку облака тянулись нескончаемой вереницей, закрывая минующую бледную полосу жёлтого света. Юнги видел дикий пейзаж бесплодной планеты, полупустые узкие улички, дороги, только изредка становившиеся широкими на три-четыре полосы, странный молочный туман, искрящийся под восходящим солнцем.              Юнги показалось, что вот-вот он коснётся красоты, вдохнув холодный воздух полной грудью, если бы унёс её от Чимина.              Стремление отыскать в Сеуле, как и в себе, ещё одну ценность — всё равно что поиск вещества, для которого пока что не придумали шкалу измерения. Вряд ли можно сказать, что Сеул мог выглядеть иначе, да и есть ли хоть какое-то значение от того факта, что всё же мог, хоть и на ступень технологического развития назад?              Некое «Я» ничего не знало о той жизни, в которой он находил какие-то особенные аспекты для её продолжения. Зря он считал себя достаточно зрелым, чтобы понимать человека. Юнги ещё вдохновлён немного детской верой и сплошными надеждами, но всё равно каждый раз возвращался к «своему» времени.              Что бы ни делал Юнги, он всегда отдавался началу, напрасно стараясь отбросить его и занимаясь самовнушением, дескать, жизнь продолжалась. Однако, возвращаясь к «своему» времени, он чувствовал, как нарастала потребность в острых ощущениях.              Вместо себя он видел другого, выдуманного человека, готового к ответственности, ведь он боялся, что та обернётся против него. «Другой» человек переносил все обиды и какие-то мелочи, когда-то задевшие Юнги, чтобы обезопасить «я» — мягкое и розовое, как мясо краба. И этот же человек вместо Юнги распух от грязи, чтобы его драгоценное «я» оставалось девственно чистым и строгим, полным оптимизма.              «Я» объективно существовало только в зоне комфорта — собственной плоской реальности. Но как только эта плоскость перестала устраивать Юнги, она превратилась в полую ёмкость для заполнения чужими грёзами и болью, находя для каждого человека особое место в его пустоте.