Послушные тела

      Чимин с Джисоном спустились с вершины горы, на которой располагался храм Хваымса, в деревню, и направились в путь до большой земли. Сойдя с лодки, решили двигаться далее на Север, минуя большие поселения. Пока шли, останавливались в домах у простых людей или набредали на сохранившиеся храмы, только не было в них места для постоянного размещения двух неприкаянных монахов. Так и дошли до гор, окружавших Кэгён: бывшую столицу корейского государства. Здесь, в провинции Хванхэ, располагался один храм, хорошо знакомый Чимину.        — У этого храма было много благотворителей из высших чинов, включая моего приёмного отца, — поднимаясь в гору по знакомому маршруту, объяснял Хэ Джисону. На мысли о министре Киме, которому он лично вонзил нож в тело, сердце Чимина сжалось в груди. Он встряхнул головой, прогоняя тяжёлые воспоминания о своём грехе, о страданиях, о прошлом. — Пару лет назад у храма забрали пахотные земли в пользу государства, но огороды оставили. Многим монахам пришлось уйти. Всем детям моего отца с выбором имён помог внук основателя… Включая моего брата, Намджуна-хёна.       При мыслях о Киме Чимина неминуемо настигала тоска, прибавленная чувством вины и скорбью. Но вместе с тем, там, где были плохие воспоминания, возникали и хорошие: об их взрослении бок о бок и маленьких хулиганствах, долгих разговорах в саду за чаем, совместных вечерах за игрой в го, о том, как Намджун оберегал его от Господина Кима. Чимин сожалел, что всё обернулось таким образом. Он мог не убивать его отца, мог не брать грех на руки, и тогда братья не стали бы друг другу врагами.       — Чем сейчас занимается твой брат? — Джисон с интересом глянул на него сбоку, но затем отвлёкся, чуть споткнувшись о ветки.       — Смотри под ноги, — наставил Чимин как старший. — Я не знаю, — и пожал плечами, думая, в самом деле, что судьба его некогда названного брата могла сложиться не лучшим образом. Слишком уж непредсказуемой была жизнь при дворце, а положение Намджуна — шатким. Хоть тот и отказался от отца, Ким Намчхоля, но всё же оставался его отпрыском, наследником мятежной семьи, что вывела много денег из казны себе в пользу.       — Чимин? — позвал его Джисон.       Хэ только-только понял, что мысли отнесли его куда-то далеко прямо посреди разговора с младшим монахом.       — А чем занимается твой брат? — спросил Чимин, вспоминая о том, что в череде их вялотекущих дней рассказывал Джисон: что его родители, ровно как и семья Хваюн, торговали рыбой. Только бедную девушку отдали в дом кисен, а семья Джисона передала мальчика под крыло Кихва в Хваымса.       — Небось так и пьёт, — тяжёлый взох Джисона объяснил всё лучше, чем его слова. — У нас большая разница в возрасте…       Хэ сочувственно покачал головой.       — А вот и храм, — Чимин, когда они подошли к остову красочных ворот, непроизвольно улыбнулся и двинулся навстречу распахнутым вратам.       — Красиво… Учителю Кихва бы понравилось это место. Он ценил искусство, — разинув рот, младший осматривал росписи на остове и видневшиеся из-за стены черепичные крыши монастыря. — Значит, ты тут уже бывал и всё-всё знаешь?       — Ну… Не всё. Я думаю, меня не вспомнят. И ты никому про меня не говори.       Но единственное Хэ, а точнее, Сим, не мог рассказать Джисону: что в этом храме было то, что позволило Юнги отбыть в будущее и вернуться назад — к Чимину. На душе приятно заныло. Часть Чимина по-детски глупо уповала на то, что Юнги вновь мог оказаться здесь, словно по волшебству. На то, что они вот-вот встретятся.       Это была их с хёном тайна — тайна мистического храма в Хванхэ, их и только их, если не считать одного человека, что проделал тот же путь из будущего в прошлое, что и отпрыск семьи Мин — Ким Сокджина.       Чимин думал о своём отравлении. И каждый раз, когда он пытался анализировать произошедшее, обязательно возвращался мыслями к фигуре артиста. Тот был человеком, без ведома которого и дворцовая мышь тихо не прошуршит, и, вероятно, он был замешан в покушении на жизнь Чимина. Хэ оставалось только корить себя за глупость, недальновидность, толкнувшие его на то, чтобы вверить себя в руки этого опасного человека.       Он наделал множество ошибок. Поэтому и оказался здесь. Ради искупления.       Храм и его обитатели встретили беспризорников теплом. Среди многих комнат нашлось место новеньким. Чимин и Джисон поселились в этом месте, принимали участие в службах, вели хозяйство, показали местным. Как и у себя дома, плели корзины и носили их в деревню на продажу. Ели пожертвованный прихожанами рис, капусту, редьку и травы с огорода.       Оказавшись на террасе главного храма, где в первый день их встречи спустя пятнадцать лет отдыхал Юнги, Чимин смог почувствовать, будто он вновь сидел подле изнурённого старшего. У самого Пака тогда был маленький синячок на скуле, потому что Мин от шока ему вмазал. Чимин в тот день в долгу не остался, и когда Юнги проснулся, тоже его вздрючил.       Он прилёг на вычищенные доски, касаясь ухом пахучего дерева, будто пол мог что-то ему рассказать об их — Юнги-хёна и Чимина — жизни. Тоска по Мин Юнги в этом месте достигла невероятных масштабов, но любовные воспоминания патокой обволакивали сердце. Такой и была жизнь здесь — то болезненно горькой, то приторно сладкой благодаря воспоминаниям о забавных моментах прошлого.       Чимин с Джисоном влились в будничные службы, что вели другие шестеро: самый старший, учитель Вонгван очень преклонных лет, монахи Сандо, Инхо, Босом, Тоно, Хэма. У всех между собой были ровные, товарищеские отношения. Чимину поручали важные задачи, как, например, роспись стен храма различными буддийскими сюжетами. Так Чимин смог вернуться к творчеству, которое всегда ему нравилось и позволяло очистить мысли. А со временем он начал помогать главному монаху при молитвах. И искусство медитации начало даваться ему с большей лёгкостью, нежели поначалу в Хваымса. Всё благодаря бесценным урокам отца, монаха Кихва.       Чимин время от времени задумывался о будущем. Ему казалось, любого человека беспокоило грядущее, и мало кто мог с уверенностью смотреть в завтрашний день. И у самого Хэ, несмотря на предопределённость в жизни, какую рождала монашеская рутина, возникали подобные переживания. Будущее представлялось похожим на тусклый бумажный фонарь — видно очертания, но не различить, что внутри.       Он не знал, останется ли здесь навсегда или судьба вновь вытолкнет его на берег светской жизни, как волны моря — кита на берег, заставит дёргаться, метаться, хватать воздух. Но одно он знал точно: в этой новой жизни ему удалось отмыть часть грехов, стереть крупицу старой боли. Каждый утренний поклон Будде был частью долгой, упорной работы над благом своей души.       Иногда ему казалось, что они с Юнги воссоединятся, как в прекрасной сказке, что обычно рассказывали маленьким девчонкам. И если это произойдёт, Чимин встретит его с чистым сердцем, примет в свои тёплые объятия и будет любить так, как не любил прежде.

***

      Ранним летним утром, почти через год после того, как Чимин оказался отдалён от двора, в ворота монастыря постучались. Ещё было темно, лучи солнца и не касались горизонта за долиной. Все спали, кроме Чимина, волею судьбы оказавшегося на улице за прополкой огорода из-за неожиданно напавшей на него бессонницы. Причиной ей были размышления. Но вопреки тому, какие мучения приносили разные думы раньше, теперь Чимин научился искать в этом источнике суть вещей, природу себя. Прочитав несметное количество мантр, изучив трактаты и услышав мудрость из уст многих людей, повстречавшихся на его пути, теперь Хэ мог не тревожиться, думая о своём предназначении, а зрело размышлять о нём.       Он открыл ворота монастыря и обнаружил за ними невысокую женщину в чёрной мантии с капюшоном, который скрывал половину её лица, и сложно было сказать — это молодая девушка или пожилая дама. Чимина немало удивил визит такой гостьи, но более всего поразили её слова и то, что она ему передала:       — Сохрани это, — низковатым, обволакивающим словно у роковой женщины голосом произнесла она, доставая из-за полы мантии нечто, замотанное в несколько слоёв светлой ткани.       — Что это? — попытавшись в голубой рассветной дымке рассмотреть лицо женщины, спросил Чимин.       Она натянула капюшон ниже, пресекая любые его попытки на себя взглянуть, а потом и вовсе развернулась и ушла, не сказав более ничего, никак себя не объяснив.       Чимин так и смотрел вслед худым плечам в чёрной мантии, стоя с крупным свёртком в руках. Уже когда незнакомка скрылась, пройдя вниз по горе, он отмер, закрыл ворота и развернул грубую, но чистую хрустящую ткань. Внутри был самый настоящий череп неизвестного Паку крупного животного.       — Что за… — растерянно произнёс он, вглядываясь в пустоту костяных глазниц.       На горизонте начало светать; нежные янтарные лучи подсвечивали странный предмет в его руках, прогоняя голубой морок. Чимин, недолго думая, унёс череп в кладовую — место, где и хранились многие другие подношения. Небольшой спуск у одной из построек комплекса с вырезанными из камня косыми ступенями вёл в маленький пещерообразный грот.       Порядка четырёх утра, когда монастырь начал просыпаться, Чимин показал главному монаху Вонгвану странный артефакт. Они спустились в пещеру с Джисоном, который нёс в руке факел и подсвечивал путь.       Старый монах, казалось, совершенно не удивился тому, что ожидало его в погребе. Глядя на лицо мужчины, всегда было сложно понять, о чём он думал.       — Это похоже на шаманский ритуальный предмет, — с настороженностью глядя на череп, озвучил свои мысли Хэ.       — Это не опасно хранить здесь? — спросил Джисон, поднося факел ближе к пустым глазницам. — Это корова?       — Это бык. Если его отдали сюда, значит так и надо, — заключил старых монах, жмуря подслеповатые глаза. — Беды от этого не будет, а кому-то, напротив, он может помочь.       Чимин с Джисоном растерянно переглянулись между собой. И как же череп быка мог кому-то помочь? Но ни один из них не стал задавать вопросов. Монахи покинули кладовку. А Чимин, прежде чем закрыть за собой дверь, бросил последний взгляд на странный предмет в темноте погреба, нашедший свой вековой приют на обыкновенной полке.       Череп остался в этой подсобке, что использовалась крайне редко. В какой-то момент все забыли об этом случае, но только не Чимин, который порой вспоминал таинственную незнакомку с её странным подношением, и много над этим размышлял, заходя в кладовую и рассматривая череп. Кто была эта женщина? Что значил этот ритуальный предмет, какие функции выполнял? Была ли это магия шаманизма или какая-то шутка, придурь? Эти вопросы так и остались без ответа, но то, что этот храм был сам по себе местом загадочным, магическим, не вызывало сомнений, ведь это было место волшебного появления Мин Юнги. Чимин верил, что хённим не солгал — и он действительно очутился в этом в храме случайно, ничего для этого не делая.

***

      Юнги был обязан разобраться с Сокджином как можно быстрее, до обнаружения раздетого трупа северокорейского военнослужащего в горах, и просто не мог позволить себе сидеть сложа руки. У него оставались незавершённые дела в Чосоне. Ким Сокджин был не последней точкой. Поэтому после того, как Мину измерили давление и послушали лёгкие, отделавшись лишь лёгкой гипотонией, он намерился найти Джихёна и принять участие в расследовании.       Мин закинул в рот выданные ему медсестрой таблетки и запил водой. Жидкость отдавала вкусом водопровода, что было непривычно после двух лет средневековой жизни, где он пил либо колотый лёд, либо талую кипячёную воду. Пообедав рисом с капустой, Юнги воспользовался тем, что больничный график позволял определённую степень свободы, и подошёл к посту медсестры за обыкновенной школьной партой в кафельном коридоре. Мин сообщил ей, что отлучится совершить звонок, что было ложью, и покинул больницу.       Отведав острый кимчи в больнице, он даже смог почувствовать себя чуть более живым. Во время трапезы ему невольно вспомнился первый приём пищи в доме Мин. Тогда он с упоением вкушал ту жареную рыбу, что ему подали после сна и долгого пути до Кэгёна. На тот момент он уже несколько месяцев не ел свежей рыбы или мяса, а питался сухпайками, будучи на войне. Новая еда натолкнула его на странные размышления, заставила вспомнить о первых днях знакомства с возлюбленным после разлуки в пятнадцать лет. Но на сей раз боль не разрывала сердце; тёплая ностальгия обволакивала его существо.       На улице было жарко и пыльно. Лёгкие заполнял гнусный запах гари с завода, возвышавшегося на границе этого небольшого рабочего городка. Юнги оглянулся по сторонам. Всё, что он видел, ощущалось так, будто он надел костюм не по фигуре. Как грязно-зелёные обноски, снятые с солдата вражеской армии, что погубила не одного боевого товарища Юнги. Лица прохожих были серые, хмурые, все здания в смехотворных лозунгах и знамёнах. Товаров в витринах было больше, чем он ожидал увидеть, но часть продовольствия была с надписями на незнакомом ему русском языке.       Мин направился в отделение местной военной комендатуры, путь к которой шёл от больницы по прямой, как ему ранее объяснил Джихён. Но вместо того, чтобы зайти внутрь, Юнги остановился неподалёку от одноэтажного здания с потрескавшейся серой штукатуркой. Попросив сигарету у случайного прохожего, он с наслаждением закурил, и с непривычки от глотка никотина испытал лёгкое головокружение.       — Товарищ Мин!       Юнги обернулся ко входу в комендатуру и увидел на крыльце Джихёна, который его и звал. В руках у того была какая-то красная папка. Следом за ним появился ещё один молодой парень в ВП-шной форме.       — Открыли дело на этого парня, — встряхнув парой жёлтых листов в папке, сообщил Чон. Юнги рассудил, что там содержались все данные о Сокджине, которые он сообщил Джихёну. — Почему ты ушёл из госпиталя?       — Мне сказали, что всё хорошо. Я хочу участвовать в его поимке, — после Юнги кивнул второму парню в знак приветствия.       Тот смерил его странным взглядом, прищурившись. Особое внимание он заострил на оторванных шевронах с формы Юнги. Мин повернулся к нему боком, чтобы скрыть отсутствие нашивки с именем, и вновь обратился к Джихёну:       — Есть подвижки?       — Дали на КПП и по патрулям ориентировку, — ответил он. — Сейчас будем делать обход, как ты сказал, по заведениям. Мы можем разделиться, но ты пойдёшь со мной.       — Почему? — спросил Мин, слегка насторожившись.       — Ты не знаешь город и его жителей, и у тебя вообще-то нет санкции допрашивать население.       — Да ты что? — чуть было не вспылив, выдал Мин. Манера Джихёна фамильярничать со старшим и указывать ему место начинала дико раздражать Юнги, и по конфуцианским, и по пацанским понятиям. Кем был Чон, и кем являлся Мин Юнги… в пятнадцатом веке.       — Я что-то не так сказал? — Джихён заметно напрягся и нахмурился.       — Нет, всё так, — ему пришлось согласиться, чтобы не накликать на себя подозрения Джихёна и с самого начала не особо дружелюбно настроенного к нему второго полицейского.       Джихён и Юнги отправились на обход вдвоём, а второй полицейский был сам по себе. Они клеили ориентировки на двери заведений, благо их было мало, и опрашивали народ, которого на улицах так же было совсем немного. «Рабочий день в самом разгаре всё-таки. Большинство людей на заводе, а военные в части» — так объяснил это Джихён.       Поиски длились весь день и не увенчались успехом. Юнги не хотел мириться с тем, что ему придётся вернуться в госпиталь и провести там долгую ночь, полную сомнений в том, не удерёт ли Ким Сокджин вновь. Последние месяцы он не спал сутками, разыскивая артиста по всему Чосону. Он не мог позволить тому так спокойно удрать и избежать какого-либо наказания.       — Ты не понимаешь, — Юнги схватил Джихёна за локоть, заставляя остановиться и посмотреть на себя. — Мы не можем прекращать поиски. Ночью, в каких-то заведениях…       — Хён. Это не Юг. Здесь нет такого распутства, как было там. Есть комендантский час, — затем он понизил голос. — Может быть, ты хочешь остаться у меня? У меня есть комната в общежитии…       — Нет… нет, — легко покачав головой, Юнги тактично отказался. — Я переночую в больнице, мне прописали лекарства.       — Ладно, — вздох Джихёна не передавал какой-то определённой эмоции, хотя Юнги мог бы и подумать, что отказ того расстроил. — Я тебя провожу.       Той ночью Юнги смог уснуть только под утро. В прокипячёную наволочку из бязи с грубыми узлами он давил слабые слёзы по Чимину. Несмотря на то, что ещё утром предавался им с улыбкой, теперь он вновь испытывал траур. Наложились друг на друга усталость от поисков, повсеместная тоска, да много чего ещё. Он скучал неимоверно, и до сих пор не вполне мог осознать тот факт, что больше никогда не увидит своего возлюбленного.       С утра даже врач отметил его опухлость и красные веки, так что назначил анализы и провёл пальпацию органов брюшной полости, не догадываясь о том, что болела у Мина душа, а отнюдь не тело.

***

      Поиски Ким Сокджина застопорились. С момента, как Юнги перенёсся в двадцатый век, прошла неделя, а результата они так и не добились. Рутина ощущалась мучительной, вялотекущей, и чувство обречённости нарастало с каждым днём.       Пока Мин крепко досыпал на больничной койке одним утром, заиграла громкая музыка, сопровождавшаяся треском динамика. Юнги в какой уже раз встречал утро таким образом, и к этому что ни говори, а привыкнуть было сложно. За таким экстремальным пробуждением последовало оглашение времени и даты, а затем диктор озвучила комплекс упражнений для утренней зарядки. Юнги уткнулся лицом в застиранную подушку, тихо прохрипев. Ноги и голова гудели, глаза слипались от усталости. Он не выспался, и виной тому было то, что вчера они ходили в горы у соседнего посёлка, чтобы отыскать артиста, и, конечно, привычная бессонница, из-за которой уснуть удалось только под утро.       — Таблетки, — над головой раздался мягкий женский голос. — Просыпайтесь.       С трудом поднявшись с постели, Мин привычно умылся, зачесал стриженые по местной ублюдской моде волосы влажными руками и осмотрел себя в зеркале. Позавтракав и быстро одевшись, он направился к комендатуре, чтобы встретиться с Джихёном. До сих пор ему удавалось отказываться от «ночёвки» с ним в комнате в общежитии, но парень становился всё более раздражительным и подозрительным с ним, и это было проблемой. Так, например, через пару дней после появления Юнги в городе, Джихён вдруг остановил его поздним вечером посреди обхода в безлюдном переулке и утянул в объятия. Мин не стал вырываться, но не дал возможности уткнуться носом в свою шею, осторожно и медленно выпутавшись из чужой хватки, потому что понимал, что могло за этим последовать. Как бы случайные прикосновения, заботливые поглаживания — этого нельзя было не заметить.       А что, если Чон намеренно затягивал поиски?       Нет, они часто выходили вместе на патруль, и Джихён, несмотря на свою общую неуклюжесть и былую неумелость, работал с отдачей. Мысль о том, что Ким Сокджин снова вышел победителем из их гонки, невыносимо раздражала.       — Юнги-хён, — Джихён, увидав Мина на пороге отделения полиции, тут же подбежал к нему и вывел на улицу, не забыв при этом погладить его за локоть. — Кое-что случилось. Искать твоего Сокджина пока некому.       — Что произошло? Почему?       Джихён подумал, видимо, не будучи уверенным, что мог разглашать детали расследования другого кейса, но в итоге тихо сообщил:       — Нашли мёртвым одного военнослужащего. Есть подозрение на насильственную смерть.       — Ничего себе, — картинно изумился Мин, понимая, что это был, скорее всего, убитый им самим кадр. А меж тем, про себя он твёрдо выругался. Нашли… И это значило не только, что поиски Сокджина станут менее интенсивными, но и то, что Юнги, как подозрительный пришелец, попадёт под подозрение. И вдруг Мин придумал, что можно было бы предпринять, тут же сообщая Джихёну: — А что, если он и убил этого военного? Подумай, кому ещё это могло быть нужно?       Джихён, судя по напряжённому лицу и нахмуренным бровям, всерьёз задумался о словах Юнги.       Мин, однако, осознавал: его «наводка» собьёт следствие с пути. Но что, раз они и так были не в силах найти Сокджина? Всё же, пока там, в пятнадцатом веке была жива придворная дама Хун, Мин не мог позволить себе сгинуть тут. И от чего-то он был уверен: врата в прошлое вновь примут его, потому что он принадлежал тому времени, в отличие от Ким Сокджина. Да. Он не собирался оставаться здесь.       — Это гнусный человек, Джихён. Его необходимо схватить и передать справедливому суду, — когда молчание Джихёна затянулось, Юнги напомнил об их цели, поскольку ему порядком надоело отсутствие какого-либо результата в поисках. — Он обманул и ограбил не одного меня.       — Я верю тебе, хённим. Но не могу заставить начальство перераспределить приоритеты…       — Джихён, — Юнги остановил его, собравшегося было возвращаться на пост, взяв за руку. — Ты хочешь о чём-то поговорить.       На протяжении всей недели между ними двумя очевидным образом нарастала недосказанность. И сколь большое сопротивление это бы не вызывало у Юнги, он всё же решился расставить все точки над «и», чтобы их так называемое «сотрудничество» не завело поисковые мероприятия в тупик.       Чон согласился переговорить. Они зашли за угол одного из соседних домов, заброшенного и заколоченного, и встали в узком проёме у его крыльца. Разговор шёл шёпотом.       — Что между нами, Юнги-хён? — спросил Джихён и поджал губы с весьма скорбным лицом, а после вдруг протянул руку к причёске Юнги и коснулся пальцами его прядей, что были не длиннее, чем до уровня середины уха. — А я только заметил, что у тебя появились седые волосы.       — Время никого не щадит, — сказал Юнги и сам себе в этот момент напомнил Мин Джэ.       Джихён засмеялся. Мин был не юн, но и не стар и едва зрел, чтобы говорить такое.       — Но их совсем немного. Да. Ты многое пережил, — Джихён будто знал, что ему довелось потерять. — Я тоже.       Чон вдруг ступил ближе, напирая на Юнги, оказавшись к нему почти вплотную. Мину было некуда пятиться, поэтому он просто увёл лицо от последовавшей за этим попытки младшего его поцеловать.       — Верно. Джихён, ты мне дорог, как и те вещи, через которые нам довелось пройти вдвоём, они имеют для меня значение, — Юнги выразился обтекаемо и смело посмотрел парню в раскосые глаза.       — Я понимаю, хён, — Джихён неожиданно повёл себя довольно уступчиво, глубоко вздохнув, и отошёл на пару шагов назад. — Я думаю, то, что было между нами, не совсем правильно. Да, это даже противозаконно теперь. Нам не стоит вспоминать об этом, — и задержал долгий взгляд на лице Юнги, будто пытаясь вычислить его настоящие мысли по поводу высказанного.       Юнги глубоко вздохнул и закивал, но внутри он был скорее рад, что разговор закончился именно так, что Джихён не стал молить его вернуться к нему, любить, или, не дай Будда, лечь вместе, как это было в первый день, когда тот позвал его к себе…       — Товарищ Чон, вы где?! — раздался оклик одного из полицейских вдалеке.       Джихён с Юнги поспешили из своего укрытия, а когда появились перед звавшим Чона сотрудником полиции, тот, наконец, сообщил то, чего Юнги так долго желал услышать:       — Пришла наводка. Обнаружен на пути к границе на реке Ялу.       Юнги с Джихёном переглянулись. Мин готов был торжествовать, но понимал: рано.       — Мы выдвигаемся, — сказал Чон коллеге. Но когда Юнги был готов отчаливать прямо в тот же момент, Джихён его остановил: — Ты останешься здесь. Возвращайся в госпиталь. Дорога до реки и обратно займёт день.       — Что? Почему? Я…       — Товарищ Мин, поручите это дело полиции, — голос Джихёна приобрёл повелительные нотки. — Вы можете спугнуть его, а это нам не нужно. Доверьтесь нам, — чуть смягчившись, добавил он.       Юнги не оставалось ничего другого, как согласиться на его условия и остаться в городе, ждать поимки Ким Сокджина и доставки его сюда, в военный гарнизон Чагандо для допроса.

***

      Сокджин был пойман сотрудниками военной полиции при попытке бежать за границу, и отправлен для допроса обратно в город. Там, сотрудниками министерства государственной безопасности специальным распоряжением без суда был вынесен приговор — по так называемому списку №49. В городскую тюрьму Юнги не пустили, его показания не понадобились. Другой донос лёг в основу обвинения, а если быть максимально беспристрастным — то это был настоящий беспредел. Мин, однако, не испытывал чувства несправедливости и не сопереживал Киму. Тот сам отправился сюда, не зная правил этого мира. Сам натворил дел на протяжении всей своей жизни. И теперь обречён был сгинуть в лагерях. Эта была игра между ними двумя. В конечном итоге Мин вышел из неё победителем, а Ким проиграл.       Джихён сопроводил Юнги на вокзал, где под покровом ночи осуждённых загружали в товарные вагоны, которые должны были отправить их в точку конечного назначения. Через решётку, отделявшую улицу от перрона, можно было видеть, как при слабом свете фонарей в руках полицейских и надзирателей, запытанные люди в грязных робах набивались в зелёные вагоны.       — Обвиняемый в контрреволюционной деятельности, заключённый №092, личность не установлена, — огласил сотрудник, у которого в руках была папка с делами, когда к нему подвели следующего человека из очереди на отправку.       В том заключённом Мин узнал Ким Сокджина, хотя это было сложной задачей — он сильно поменялся. Коротко стриженный, весь в какой-то пыли, с запёкшейся кровавой коркой на губах… Плечи были ссутуленными, извечной улыбки и след простыл, только твёрдая воля во взгляде и по-прежнему слегка лукавый прищур. Да, глаза его оставались хитрыми, это было видно даже издалека. Но Мин и не думал, что волю такого человека удастся сломить быстро.       — Это он, — сказал Джихёну Юнги, который не отрываясь следил за фигурой этого человека.       Пухлые губы артиста приоткрылись, а брови взметнулись вверх в лёгком удивлении, когда их с Юнги взгляды встретились издалека. После тот вызывающе усмехнулся, не стесняясь надзирателей вокруг, отчего тут же получил кулаком в живот от человека с папкой.       Мин стиснул в кулаке прут металлического забора, не сводя глаз с Сокджина, пока того толчком в спину не погрузили в вагон. Всё произошло слишком быстро, но будто следуя какой-то особой ментальной связи между ними двумя, Юнги мог вообразить себе их диалог:       «Думаете, вы в выигрыше, господин Мин? Торжествуете… Только моё сердце в целости, в отличие от вашего. Вас ждут невероятные муки. В итоге я выйду победителем».       «У тебя нет сердца, ублюдок. Надеюсь, тебе понравится хоть раз в жизни поработать руками».       «Удачи, господин Мин».       «Желаю сдохнуть не так скоропостижно».       Напоследок Юнги победно оскалился.       Жизнь за жизнь.       Месть была осуществлена.

***

      Тем же днём Юнги вернулся в госпиталь. Джихён отвёз его туда. Они не разговаривали по дороге с вокзала, и Мин был благодарен за то, что его оставили в покое и дали порассуждать про себя о произошедшем и поглядеть на безрадостные, серые пейзажи за окном грузовика. Он чувствовал себя так, словно перешёл высочайшую гору, но горечь всё равно поедала изнутри. Да, Чимин был частично отомщён, но его уже не вернуть. Отправь Юнги всех, кто причинил ему несчастье, кто приложил руку к его смерти, в смертельные трудовые лагеря северокорейского режима, мёртвые не воскреснут, разлучённые — не воссоединятся. На вершине горы захватывало дыхание от торжества. Внизу, по спуску, чувствовалось изнеможение.       И всё же, он был доволен тем, как всё закончилось. Дальнейшая судьба Кима его не волновала. Люди редко сбегали из таких лагерей, ещё реже выходили оттуда живыми и никогда — реабилитированными. Так или иначе, Сокджин был обречён на многие круги ада. В том же аду варился и Мин, оставшись без своего возлюбленного.       — Куда теперь? Ты не восстановил свои документы? При нём не нашли твоих вещей, только какие-то безделушки и старинные монеты, — выйдя вместе у госпиталя, спросил Джихён. — И вот это. Ты знаешь, что это может быть? Не похоже на разведданные, но может быть, здесь шифр? Знаешь, я не умею читать иероглифы, но Сан сказал, что здесь какая-то бессмыслица.       Он протянул Юнги длинный конверт со рваным отверстием посередине. Мин осмотрел его и выудил оттуда сложенный лист бумаги. Развернув его, он узнал своё собственное письмо, некогда написанное им Чимину из дворцовой тюрьмы. Полное трепетных чувств и глубокой тоски, оно попало совсем не к тем людям, кому назначалось. Вероятно, письмо никогда и не попадало в руки к Чимину, если тот вообще когда-либо приходил в себя. Юнги едва удержался от того, чтобы не расплакаться прямо перед Джихёном. Сцепив зубы, он свернул письмо и с позволения Чона убрал себе в карман. Как бы теперь ни было больно видеть этот лист бумаги, его хотелось сохранить, чтобы позднее возложить к чужой могиле в том времени.       — Ты подвезёшь меня на мотоцикле кое-куда? К заводу, — пояснил он в ответ на вопросительное мычание Чона. — Только дай мне собраться. Я быстро.       Джихён немало удивился, судя по его лицу, но возражать не стал.       Мин собрал свои вещи и украл из процедурного кабинета множество различных обезболивающих, противомикробных, бутыльки с йодом и много ещё чего. Даже Джихён заметил, что Юнги выписывался с заметно большим количеством вещей, но не знал, что это были полезные для жизни в Чосоне лекарства. Монеты, которые украл у него Джин, было уже не вернуть, да и заинтересованность Юнги в таком антиквариате вызвала бы вопросы у Чона, поэтому оставалось только собрать таблетки и какие-нибудь полезные или причудливые товары для того, чтобы выменять их в Чосоне на необходимые ему вещи.       Джихён пригнал оставленный неподалёку мотоцикл с коляской, куда и забрался Мин, как только всё собрал. Они отправились в недолгий путь до завода, у которого, оказавшись в том времени около месяца назад, Юнги сошёл с горы с таинственными магическими камнями и костями.       Мин был абсолютно уверен, что его путешествие из одного времени в другое на этот раз состоится. Иначе и быть не могло.       — Зачем мы приехали сюда? — оглянув пустое поле, немного напряжённо поинтересовался Джихён.       — Я должен тебе кое о чём рассказать, — начал Юнги, доставая из коляски сумку с вещами, и развернулся к давнему боевому товарищу лицом. — Всё это время я провёл в прошлом. Я благодарен тебе за помощь, это было очень важным делом для меня. Поэтому я хочу рассказать правду. Я не имею никакого отношения к Корейской народной армии. Я жил в Древнем Чосоне.       — Ты лгал? — Джихён резко нахмурился и дёрнулся в его сторону. — О чём ты, хён?       — Мне пришлось, — предупредительно выставил руку перед собой Юнги, призывая Джихёна придержаться от поспешных выводов. — Но теперь я говорю правду. Столетия прошли с тех пор. Это магия, не подвластная человеческому разуму, но она реальна.       — Что ты несёшь? Впрочем… Я всё равно должен тебя задержать, — потянув руку к кобуре у себя на поясе, вдруг серьёзно заключил Джихён.       — Как можно иметь такие ограниченные представления о жизни и долге, Джихён? Я не сделал зла. Тот человек полностью заслуживает своей участи. Дай мне уйти обратно! Я просто исчезну отсюда, будто меня и не было! — Мин был ошарашен реакцией товарища. Не того он ожидал. Думал, что тот, пускай и был с промытыми мозгами, но оставался человеком искренним, что и доказывала его уступчивость, когда они решили забыть о своих отношениях. — Памятуя о нашей крепкой дружбе…       — Кто ты такой? Ты — южнокорейский шпион? Это ты убил военнослужащего?! — закричал тот.       — Брось, Джихён, — Юнги опустил здоровую кожаную сумку из рук на траву. Казалось, Джихён вот-вот выстрелит: он смотрел твёрдо, в упор, готовый взяться за оружие. — Это бред. Позволь мне уйти. Я просто хотел попрощаться с тобой, и чтобы ты знал правду…       — Ты же понимаешь, что я не могу тебя так просто отпустить. Ты месяц морочил всем голову!       — Я не мог сказать правду, — возразил Юнги.       Вдруг, словно на мгновение замерев, Джихён выхватил пистолет из кобуры и, не колеблясь, направил его на Юнги. Раздался выстрел, но, к удивлению Мина, пуля не направилась в его сторону. Парень, видимо, не целился в него, выпустив лишь холостой. С этим мгновенным промахом Мин не стал терять времени. Он рванул к Джихёну, схватив его за плечи, и одним движением повалил на землю. Оседлав его бёдра, он вцепился в тонкие запястья Джихёна, сжимая их так, что тот не мог сопротивляться. Мин принялся вырывать пистолет из его рук, и вскоре, пусть и с трудом, ему это удалось. Но Чон не собирался сдаваться. Завязалась беспорядочная и яростная борьба, где каждый из них пытался одержать верх. В конце концов, Юнги, стиснув зубы, приложил голову Чона о своё колено, и тот потерял сознание.       Мин проверил его пульс и поднялся с земли. Взяв его пистолет, он тихо извинился перед парнем в отключке и поскорее направился в гору. Он чувствовал, как усталость после внезапно развязавшейся драки сдерживает его от того, чтобы унестись из этого проклятого места на всех порах. Звук приближающегося дизельного мотора заставил его ускориться и перестать думать о том, как паршиво всё вышло. Это означало, что либо военные из соседней части проезжали мимо, либо некто выехал за ними с Джихёном.       Времени искать свои старые вещи у него не оставалось. Было неизвестно, сколько людей гнались за ним, а он слышал их голоса позади, хоть пока и не видел их обладателей. Он бежал без передышки вверх в гору очень долгое время, пока на горизонте, наконец, не замаячили полуразрушенные деревянные крыши. Его преследователи, вероятно, сбились с пути, потому что Мин перестал их слышать. Тогда он и решил зайти в заброшенную деревню и взять оставленное исподнее — турумаги и штаны из белого хлопка. Быстро с этим расправившись и чуть отдышавшись, он вернулся на тропу, как обнаружил, что погоня продолжилась, и фигуры военных уже просматривались сквозь деревья. Они нагоняли. Ему удалось вырваться вперёд, блуждая между деревьев, но когда на вершине перед его глазами предстала поляна с теми самыми магическими камнями, бежать напролом было уже опасно.       — Стоять! — раздалось далеко за спиной. А следом — выстрел.       Юнги, не теряя времени, закинул баул с вещами и лекарствами за спину и, не оглядываясь, рванул к камням. Он знал, что только там может попытаться переместиться, оставить всё позади и исчезнуть.       Однако когда Мин коснулся земли у камня, а затем самой холодной шершавой поверхности, ничего не произошло. В панике осмотревшись, он понял, что на земле у камня не лежало никаких костей, как это было ранее. Только оказавшись в настолько патовой ситуации, уворачивающийся от пуль, он вдруг осознал, что абсолютно все его перемещения сопровождались жертвой…       Преследователи были не настолько нерасторопны, как он надеялся. Они почти догнали его, и, не желая быть схваченным, Юнги резко обернулся и выцепил из-за пазухи длинный нож, который он купил на рынке. Мгновение, и один из мужчин оказался слишком близко — Юнги полоснул его по шее, поймав на руки и лицо капли горячей крови. Мужчина громко захрипел от боли, но Юнги не замедлил шаг, схватив сумку и, быстро коснувшись испачканной в крови рукой холодного камня, почувствовал, как его тело на мгновение прошибло словно электрическим зарядом.       Юнги схватился за голову, что раскололо острой болью, а его тело отказывалось слушаться. И так он обнаружил себя лежащим на траве под тем самым камнем, но ни преследователей, ни насмерть заколотого им в жертву этой таинственной магии военного, вокруг не было. Только баул и окровавленный нож валялись рядом. Юнги мог только похвалить себя за то, что не забыл про лекарства в такой момент.       Он услышал шорох и приподнялся на локтях, подтягивая к себе нож. Тогда из-за камня появилась совсем молодая девушка с веснушчатыми щеками. Наклонившись над ним, она осмотрела Юнги с предельным интересом. Её волосы были заплетены в девичью косу, а светлый ханбок простолюдинки скрывал угловатую подростковую фигуру.       — Отец! — вдруг закричала она, оборачиваясь назад. — Здесь человек!       От изнеможения его дыхание было частым, хриплым и неровным. Голова, как и прежде при перемещениях, ужасно раскалывалась и была весом как чугунный котёл.       С чувством, что всё, наконец, закончилось, Юнги потерял сознание.

***

      Ранние снега накрыли центр страны. Недалеко от Ханяна, в родовом имении обедневшей дворянской семьи, свои дни доживала придворная дама Хун. Несколько месяцев назад Юнги с нею заключили сделку. И теперь Юнги был готов забрать своё.       Он появился на пороге дома ночью вместе со стариной Ким Донсу и сразу прошёл в комнату, из которой доносился тихий шёпот молодой женщины и мягкое кряхтение младенца. Никто не остановил его, и Мин знал — во всём поместье кроме них была только глухая служанка в летах. Все родственники Хун были далеко сосланы, либо казнены указом его величества.       Юнги толкнул дверь из рисовой бумаги в сторону по направляющей. В простой комнате на белом футоне сидела молодая женщина с ребёнком в руках. Холодный свет луны рисовал острые тени на полу. Рядом с постелью стояла детская люлька.       Увидев Юнги, бывшая придворная перепугалась и прижала младенца к груди.       — Нет! — воскликнула она, принявшись медленно отползать в противоположную от дверей сторону.       Юнги равнодушно оглянул готовую, судя по её глазам, впасть в настоящую истерику Хун. Её не было жалко. Единственный, кто был не виноват — это её с Намджуном ребёнок.       И Чимин. Чимин не был виноват.       Юнги заметил на низком столике у окна пиалу и приказал Донсу подать посуду ему. Он выудил из-за пазухи флакончик и вылил содержимое в пиалу, а после развернулся к Хун.       — Старина Ким, забери ребёнка, — приказал он спокойно.       Донсу подошёл к Хун и попытался отнять у неё младенца, но та его не отдавала, отчего малыш заверещал, а вместе с ним — и женщина, с пронзительным плачем молившая не делать этого, не забирать у неё ребёнка и пощадить её.       — Я обещал тебе, что с ним всё будет хорошо, — Юнги вновь попытался воззвать к разуму этой женщины, с нарастающим раздражением отмечая про себя, что она просто обезумела: цепляясь за пелёнки, бывшая придворная кричала навзрыд и совершенно его не слушала.       Мин не выдержал этого цирка и, подойдя к ней, оттолкнул руки женщины от Донсу, и тогда тот смог отобрать залившегося плачем ребёнка. Ким поспешил с младенцем из комнаты, и тогда Юнги, не дав Хун отправиться следом за ними, протянул ей пиалу с ядом. Она помотала головой из стороны в сторону, умоляюще глядя на него снизу вверх. Юнги спросил:       — Как его зовут?       — Ёнэ… Девочка… Моя дочь, — срывающимся голосом ответила она, громко плача и мотая головой.       — Пей.       — Нет, пожалуйста, — сцепив руки в молитвенном жесте, она подползла к нему на коленях. — Ей нужно моё молоко, она не выживет…       — Я обещал тебе, что она выживет. Я дал тебе время, чтобы родить. Теперь пришла пора расплачиваться за свои преступления. Пей, — схватившись за пряди её взъерошенных длинных волос на затылке, он поднёс пиалу к плотно сжатым губам девушки.       — Пожалуйста, дайте мне ещё времени пока она не окрепнет! Хун отшатнулась от пиалы, но Юнги зафиксировал её голову, резко дёрнув девчонку за волосы.       — Пей чёртов яд, — холодно отчеканил Юнги.       Хун залилась слезами, сжимая плотно губы, чтобы не дать и капле яда попасть внутрь. Её руки цеплялись за рукава Юнги, она крупно тряслась и смотрела на своего палача с мольбой, готовая распластаться у него в ногах, но он был непреклонен.       — Пей, или я заставлю тебя умереть куда более мучительной смертью, — бросив взгляд на меч в ножнах у себя на поясе, сказал Мин. — Умри так, как умирал он.       Она начала дышать глубже, немного приходя в себя. Видать, смирялась с неизбежным, ведь Юнги совсем не был похож на человека, готового идти на бо́льшие уступки. Её крупно трясущиеся руки взяли пиалу. Полными слёз глазами девушка уставилась на мутную жидкость внутри. Она вдруг подняла взгляд на Юнги и махом, не сводя его, выпила яд. Утерев губы тыльной стороной ладони, она выронила посуду на белые простыни. Они не сводили друг с друга глаз, будто пытаясь задавить один другого, но в этой борьбе Хун была заведомо проигравшей. Её лицо вдруг залилось румянцем, и так же стремительно побледнело. Из носа пошла кровь, а дыхание стало прерывистым и хриплым. От чистой дозы яда она упала на футон, крупно дёргаясь, как в припадке. Из её рта пошла пена, Хун крупно тряслась, пока её тело, наконец, не ослабло, лишь изредка подёргиваясь, когда дух уже покинул молодое тело.       Юнги ещё несколько мгновений смотрел на труп бывшей придворной, пока, наконец, не развернулся и не вышел из комнаты, закрыв за собой двери. Во дворе его ждал Ким Донсу с ребёнком на руках. Девочка успокоилась, и больше не плакала. У старика был большой опыт в уходе за господскими детьми.       Мин поднял взгляд к чёрным небесам, откуда пошёл лёгкий снег. Собрав на руку первые снежинки зимы, Юнги пронаблюдал за тем, как стремительно они растаяли, точно Хун, недавно испившая яд, которым убила Чимина.       — Пойдёмте? Ему должно быть холодно, — старина Донсу покачивал ребёнка на руках.       — Ей. Это девочка, — ответил Юнги. — Мин Ёнэ.

***

      Ёнэ, носик которой уж очень напоминал Намджунов, крепла день ото дня. В уходе за ней помогали Бэксун и недавно родившая молодуха-дворовая, у которой было много своего молока. После перемещения обратно в этот век, Юнги вернулся к жизни в Ханяне, хоть и мечтал уехать подальше от этого короля и дворца. Однако он не мог. Служба продолжалась, поручения поступали.       Король отрёкся от престола в том месяце и передал власть своему сыну, в точности, как предписывала история. Коронация Ли До была назначена на ближайшие дни. Юнги, как и Чонгук, были обязаны приложить все усилия, чтобы передача власти не сопровождалась бунтами, заговорами, а церемония прошла как подобает. Королева уже давно была отстранена от дел во дворце и проживала в Кэгёне. С того момента, как Юнги в последний раз разговаривал с ней, они больше не виделись. Он был уверен, что каждый его шаг, как и смерть Хун, так и появление Ёнэ в ханянском доме Мин, тщательно ей докладывались. Тем не менее она не лезла в его жизнь. Это был их уговор, нарушив который, она бы лишилась собственной жизни.       Церемония коронации проходила строго по конфуцианскому ритуалу. Многодневное действо было массовым, но в условиях кризиса До не согласовал и половины предложенной сметы. То, что осталось от труппы избранных деятелей искусств Ли Хосока, исполнило небольшой ритуальный танец. Самому новоиспечённому королю из-за событий с отравлением кронпринца Ли Хэ удалось отстоять право родной сестры Сонкён оставаться во дворце и не отправляться замуж за чжурчжэня, так что и она принимала участие в празднике.       Сам же Хосок уже проживал в родовом имении Чонов на юге страны. С момента прощания в клетке они с Юнги не виделись, всё не было возможности. Принц, однако, писал полковнику порой очень отчаянные письма, но Мин если и отвечал, то сдержанно, напоминая о том, что он имеет большой долг перед короной за своё помилование и не может всё бросить, отправившись странствовать с Хосоком.       Юнги отпустил Тэхёна и Хви из поместья Мин в дом к генералу Чону, и остался совсем один со слугами и Ёнэ. Младенец, в уходе за которым он старался по возможности принимать участие, помогал отвлечься от погружения в ту необъятную дыру, что образовалась в душе после смерти Чимина. Юнги не жалел о том, что согласился сохранить девочке жизнь и дал Хун её родить, даже когда малая будила всё поместье ночью из-за колик или чего бы то ни было ещё.       При новом короле Юнги сохранил пост полковника и даже получил новые части в своё командование. Здесь всё сложилось так, как он и хотел: служба при племяннике давала ощущение твёрдой земли под ногами.       Ещё спустя год не стало королевы. Болезнь забрала её, но она успела увидеть своего сына в роли нового правителя государства, как, наверное, и мечтала с самого момента его рождения. И, хоть ей и не довелось прямым образом повлиять на его политику, в некоторых поступках Ли До проглядывалось её воспитание. Он не рубил с плеча и просчитывал всё наперёд.

***

      Через какое-то время после воцарения Ли До на престол, Юнги впервые заговорил о том, что желал бы отправиться из столицы в Кэгён и оставить свою службу. Но здравствующий и продолжавший править при сыне за его спиной король не давал на это добро. Он, по-видимому, считал, что Мин был обязан короне по гроб. И Юнги был бы рад служить своему племяннику. Но за последние годы накопилось столько усталости, что хотелось пожить в тишине, вдали от этого ужасного дворца и столичного хаоса, вдали от всего, что при одном взгляде на себя приносило боль и тоску по Чимину. Ради спокойного детства Ёнэ и благополучия владений. Времени на то, чтобы распоряжаться имуществом, при этом ведя активную службу, почти не оставалось.       Спустя два года после воцарения Седжона, или Ли До, Тхэджон очень захворал. Было понятно, что недуг, подобный тому, что сгубил королеву, пришёл и за ним. И вот, по прошествии какого-то времени, Чосон поразила трагическая весть: король скончался от болезни в возрасте пятидесяти трёх лет, прожив немногим больше, чем его первая жена, королева Мин Вонкён.       Наложница Чон, запертая в гареме дворца, осталась без защиты своего главного покровителя. Говорили, что король с тех самых пор, как был убит Ли Хэ, не вызывал её и не навещал гарем. По-видимому, он не мог простить ей предательства, но вместе с тем и не сумел отпустить свои чувства и наказать её по всей строгости закона.       Как бы Мин Юнги ни хотел расправиться с ней лично, но власть Ли До осудила её. Наложница Чон была казнена, а её тело отправилось в родовое поместье. На тот момент Хосок путешествовал по Китаю, сумев добиться от Тхэджона разрешения покинуть дом. Он присылал Юнги редкие письма и какие-то подарки, но казалось, что он был очень занят обменом предметами искусства между Империей и Чосоном, и наконец-то смог оставить свою привязанность к нему. Чон вернулся в страну, чтобы похоронить мать, но отбыл вновь очень быстро, не останавливаясь надолго в столице, так что они с Мином не смогли пересечься.       На наложнице Чон закончились люди, непосредственно приложившие руку к смерти Чимина.       Однако это едва ли могло притупить душевную боль, с которой Мин проживал каждый новый день. Не веривший когда-то, что такая связь между двумя людьми вообще возможна, теперь он понимал: она была реальна. Его боль была реальна, и он был обречён жить теми немногочисленными совместными воспоминаниями, что они успели создать. Он мог лежать рядом с дремлющей Ёнэ и рассказывать ей о «дяде Чимине, кронпринцэ Хэ», и не надеясь на понимание грудного младенца. Конечно, Юнги мог обратиться к Чонгуку, когда Тэхён позволял тому пропустить с ним по стопке соджу. Отношения с Тэхёном так и не наладились, но и ожидать потепления было бы странно — всё-таки их общение не задалось с самого первого дня. Юнги мог пообщаться с кем-то из дворовых, чтобы разузнать больше об их приземлённой философии жизни и разбавить своё одиночество. Но Чимина катастрофически не хватало.       Письмо, что проделало путь вместе с Сокджином до двадцатого века, и с Юнги обратно, он в итоге оставил у гробницы в Хурыне, где рядом со своим отцом покоился Хэ. Оказаться у могилы любимого было тяжёлым испытанием. Мин чувствовал вину, что не смог проводить в последний путь, что из-за погони не смог нанести визит раньше. Он даже стал сомневаться, а стоила ли месть того, но в итоге приходил к выводу: определённо да. Сокджин немало крови выпил у них двоих. Чимина сгубил… Артист заслужил своей бесславной концовки.       — Ёнэ, не плачь. Я скоро буду. Папе надо на работу, — укачивая сидевшую у него на руках двухгодовалую малышку с маленькими косичками, подвязанными пурпурными ленточками, говорил Юнги.       — Ох, господин Мин. Всё никак, ну никак. Ох, — причитала мнущаяся рядом Бэксун, старая кормилица Юнги. — Снова истерику закатит, стоит вам порожек переступить. И кашель этот мне совсем не нравится…       — Тебе рассказать про большую волшебную птицу, которая перевозит людей на своих крыльях? Так они могут путешествовать по всему свету… — изобразив сладкий голос, предложил Мин ребёнку. — В чём дело, малышка?       — Апаа… — пролепетала Ёнэ, заходясь новым витком плача, при этом успевая громко кашлять.       — Что-то болит? — уже отчаявшись, спросил Юнги. Он катастрофически опаздывал к королю, но оставить ребёнка просто рука не поднималась.       — Господин Мин, вам пора! Паланкин ждёт, — крикнул Донсу со двора. — Дождь скоро будет.       — Чёрт бы эту осень, — тихо выругался Юнги под нос, и в итоге передал ребёнка Бэксун. — Если будет плакать и жаловаться на боль, дай ей половину таблетки из склянки с красными птицами. Ёнэ, поспи! Не болей! — неуверенно подняв кулаки вверх, сказал Юнги и, торопливо перебирая ногами, побежал во двор.       Роль приёмного отца давалась ему с трудом, но Мин старался обходиться с Ёнэ так, если бы она была его собственной дочерью. Пускай её отец и мать крупно согрешили, само дитя не было ни в чём виновато. И Юнги дал обещание её покойным родителям, что позаботится о ней как следует.       Забравшись в носилки, он отправился в привычный путь из Букчхона в дворец Кёнбок. Там, зайдя в Малый зал с троном, он встал по другую сторону от двери, где уже расположился генерал Чон, с которым Мин обменялся приветственными кивками.       После короткого совещания короля с советниками и учёными Ли До позвал Юнги, отвлёкшись от просматривания бумаг:       — Полковник Мин, у меня есть к вам разговор. Все остальные, оставьте нас, — он повернулся к Чонгуку и кивнул тому, намекая, что ему тоже следовало выйти.       — Я тоже хотел с вами поговорить, — когда все вышли, заговорил Мин. — Прошу, позвольте мне отбыть в Кэгён.       — Вы хотите оставить службу? — лицо молодого короля приняло печальное выражение.       — Да. Надеюсь, вы поймёте…       — Дядя, — король перешёл от официоза к более простому общению, как это и было между ними ранее. — Ты знаешь, отец перед смертью… Он поведал мне то, что может быть очень важным для тебя.       — Что же это? — отчего-то сердце Юнги в этот момент словно замерло, и он задержал дыхание в ожидании вести.       — Возможно, что принц Ли Хэ жив, — посмотрев Юнги в лицо, сообщил юный король.