Послушные тела

      От новости, рассказанной королём, Юнги пришёл в невообразимый шок. Едва волоча за собой ноги, что по ощущениям были будто пудовыми, он сделал пару шагов к трону и ошеломлённо уставился на Ли До.       Чимин… не погиб от яда? Он мог быть жив? Юнги столько времени жил в убеждении, что любимый мёртв! Любая возможность обратного звучала как кощунственная надежда.       С тех пор как тот «умер», прошло более двух с половиной лет. Ни дня Мин не провёл вне дум о младшем. И теперь было так больно слышать, что его жестоко обманули! Он злился и проклинал короля, который сказал ему прямо в лицо, что «нет больше кронпринца», но… в этот момент слабый огонёк надежды в Юнги обратился настоящим пожаром.       — То есть? — сперва подумав, что он неправильно расслышал слова Доёна, переспросил Юнги. Но он услышал верно. Возможно ли было, что король так жестоко над ним подшутил? Над ними всеми, включая самого несчастного Хэ?       — Отец сказал, что смерть была подстроена… — наклонившись, чтобы быть чуть ближе к дяде, сказал До. — И Ли Хэ был отправлен в монастырь. Все сопровождавшие принца были убиты сразу же, в том числе лейтенант Юн.       Скептик — голос разума, боровшийся с чувствительным сердцем, проиграл битву. Только вообразив, что они могли бы встретиться вновь, Мин улыбнулся подрагивающими губами. Он не мог в это поверить и готов был плакать и кричать. Всё мигом встало на места: Юн, здоровый мужчина и отличный служащий, который тогда умер так неожиданно для всех... Юнги почувствовал слабость в теле, и, преминув этикетом, подошёл к трону племянника, а после присел на деревянные ступени, ведущие к платформе, на которой он находился.       — Какой монастырь? — порывисто спросил он, облизнув вмиг пересохшие губы.       Его Величество нахмурился, а после, недолго подумав, прямо посмотрел на своего дядю.       — Загвоздка в том, что этот монастырь числится распущенным, — Ли До взял бумаги с низкого столика, стоявшего у трона, и протянул их Юнги. — Скорее всего, там уже никто не живёт. Его Величество полагал, что до дальних монастырей политика секуляризации не доберётся, но просчитался и не держал этот вопрос под контролем, наверное, чтобы не навлечь подозрений, что там находится кто-то, представляющий для короны особый интерес… Он действительно хотел, чтобы принц умер для всех вокруг.       Мин взял бумаги и взаправду увидел, что одно из названий храмов в списке — Хваымса — было обведено кистью, а рядом стояла надпись «распущен». Это стало для него новым ударом.       — Если вы захотите найти принца, его там не будет, и вам придётся потратить какое-то время на поиски, которые могут не увенчаться успехом. Свидетелей уже нет в живых, а никто из обычных людей в деревнях и не подумает, что бывший кронпринц может быть жив и находится где-то среди них.       — Я нашёл Ким Сокджина. Смогу найти и его, — серьёзно заявил Мин, сжав бумагу в пальцах. — Если вы позволите мне отойти от дел во дворце…       Юнги был готов отправиться в новое путешествие по стране. Он должен был увидеть родные глаза и удостовериться: Чимин действительно жив. Что он здравствует, возможно, счастлив. Даже если младший не захочет вернуться к Мину, который так ничтожно сдался, не став его искать после «смерти» и бороться за их счастье. Достаточно будет и того — Чимин жив.       — Фактически, вас ничто не держит в этом месте. Я не буду препятствовать, дядя. Но… — До сощурился. — Если вы найдёте его, я запрещу вам двоим возвращаться в столицу. Это будет небезопасно. Слишком свежи ещё недавние события, я не могу допустить новой попытки переворота. Впрочем, вы так и хотели — уехать… Вы можете поручиться, что бывший кронпринц не будет предпринимать никаких попыток навредить нынешнему политическому порядку?       — Да, Ваше Величество. Я этого не допущу, да и он сам вряд ли захочет. Принц Хэ был глубоко несчастлив здесь… Я обещаю, что за вас буду стоять до последнего вздоха, — Юнги накрыл рукой ладонь племянника, покоившуюся на подлокотнике трона, и легко сжал, уверяя в своей преданности. — Правьте мудро, как только вы можете. Я верю в вас. Мать и отец воспитали вас достойным человеком, и история это докажет. Я буду приглядывать за вами издалека.       — Навещайте столицу на праздники.       — А вы приезжайте в Кэгён, чтобы отдать почести предкам.       — Удачи вам в поисках, — пожелал король, тепло улыбнувшись родному дяде.       С невероятной энергией, растекающейся по всему телу словно горячая лава, Мин вышел из малого зала и тут же наткнулся на Чонгука, ждавшего у массивных бронзовых дверей. Взяв друга за широкие плечи, он с силой его встряхнул, уставился наверняка безумным мокрым взглядом в лицо и сообщил громким шёпотом:       — Его Высочество, Чимин не погиб от яда! Он жив… Может быть жив.       — Что?! Ты уверен? — изумился Чон, немного отводя полковника в сторону от входа.       — Его Величество сказал, что Тхэджон подстроил смерть… Он лично в этом признался перед смертью. Ты знаешь, король до последнего был в своём уме, оснований не верить ему нет, — Мин оглянулся, чтобы удостовериться, что их никто не слышал. — Но есть загвоздка. Он был отправлен в монастырь, который после был расформирован. Нет никаких записей о том, где может находиться Его Высочество…       — Мин, я очень надеюсь на то, что он жив, но ты должен быть готов к… — Чонгук не стал продолжать, но Юнги его понял.       Конечно. Если это было правдой, значит эти два с половиной года Чимин провёл где-то вне столицы, ладно — в монастыре, а после? Чем он жил, что наполняло его будни, и как он себя чувствовал? Может, его и вовсе не было в живых? Судьба оказалась куда более жестокой шутницей, чем можно было предположить — могло произойти всё что угодно.       — Я помогу тебе в поисках. Мы поможем, — добавил затем Чон, и Юнги понял, что тот имел в виду Тэхёна, хотя сам задался вопросом, что вообще Ким мог предложить в качестве помощи. Тем не менее он наверняка будет рад узнать, что его друг мог быть жив. — Принц Хэ… Чимин обязательно найдётся.       Будучи безмерно благодарным, Юнги крепко обнял Чонгука. Всё-таки тот ни разу его не предал, и Мин так дорожил этой дружбой, как ценил отношения только ещё с одним человеком.       Груз вины за все плохие поступки навсегда будет тянуть его к земле. Но он смирился со своей ролью, как с ролью убийцы и пса государева смирился сам Чон Чонгук.       Мин Юнги вступит в новые поиски, и на этот раз ни ненависть, ни жажда мести будет руководить им, а самая чистая любовь. Ёнэ придётся оставить на молодую кормилицу и старых-добрых слуг вроде Бэксун, Уёна и старины Ким Донсу.       Тот факт, что Чимин пережил попытку отравления, ни в коем случае не обесценивало попыток Юнги отомстить всем причастным к преступлению и не делало все смерти бессмысленными. Хун и другим людям воздалось за попытку убийства того, кто был для Юнги дороже всего в этом жестоком веке. Мин принесёт головы обидчиков к ногам Чимина, живого, несправедливо пострадавшего из-за чужого честолюбия.       Младший сможет жить так, как захочет. Будет рядом Юнги или нет… Захочет ли он его видеть после всего, что случилось, простит ли бездействие длиной в годы? Главным было то, что Юнги восстановит справедливость и вернёт Чимину его имя, его честь, его жизнь и право распоряжаться ею. Мин исполнит то, в чём поклялся задолго до всех событий.

***

      В один из тех вечеров, когда монахи укрывались от холодов за дверями тёплого сонбана монастыря в Хванхэдо, а снаружи, несмотря на наступление лунной весны всё ещё лежал тонкой коркой хрустящий горный снег, Чимин постучался к настоятелю в кабинет. Тихо поприветствовав его со сложенными ладонями, он попросил о важной беседе. Вонгван отложил своё занятие письмом и, открытый к разговору, пригласил ученика присесть напротив его низкого стола.       — Настоятель, я хотел вас попросить… Пожалуйста, благословите меня уйти.       — В чём же причина, Сим? — спокойно спросил монах, глядя ему в лицо подслеповатыми глазами.       — Я всегда понимал, что монашеская жизнь не по мне, хотя этот опыт был для меня бесценным. Мне всё нравится в нашем монастыре, но… Это просто не моя судьба. Я думаю, я был рождён, чтобы испытать многое, но не для того, чтобы закончить монахом. Я хочу жить обыденной жизнью. Я буду продолжать молиться и впредь постараюсь приумножать свою карму…       — Вижу, что не неудобство жизни в монастыре толкает тебя на этот шаг, а духовные поиски. Я не буду становиться на твоём пути, — Вонгван смиренно прикрыл глаза и ободряюще улыбнулся. — Ты сможешь уйти, когда захочешь.       — Спасибо, настоятель, — Чимин поклонился с чувством горячей благодарности. Он, впрочем, и не ждал категоричного отказа от настоятеля, но прийти со столь важной просьбой всё равно было крайне волнительно.       — Но прежде… Скажи Хэма и Джисону, чтобы приготовили тебе еды с собой. Путь до деревни предстоит не близкий.       Хэ радостно улыбнулся настоятелю, который смотрел на него по-доброму, хоть и с толикой тоски.       — Хорошо, я попрошу, чтобы они снабдили меня в дорогу.       Так, уже через неделю Хэ стоял в окружении монахов у врат, готовый со всеми попрощаться. У Джисона глаза были на мокром месте несмотря на то, что отбытие Чимина они обсуждали давно, ещё до того, как он решил подойти с этим к настоятелю. Хэ успел закончить росписи в главном храме: изображения Будды, сидящего в ореоле тёплого света в позе лотоса и в окружении бодхисатв, десяти королей ада и загробных судов над душами грешников, воинов-защитников Дхармы с яростными лицами. Остальные помещения Чимин оставлял на не менее искусного живописца.       Он не знал, куда лежал его путь, но чувствовал, что настала пора выйти в мир. Пока он был молод, оставалось столько вещей, которые Чимин ещё не успел попробовать. Незадолго до того, как было принято это решение, посетители храма, остановившиеся после долгого пути на ночёвку в монастыре, как и многие странники, сообщили монахам, что король скончался, и Ли До теперь правил Чосоном единолично, без отца за своей спиной. Это существенно повлияло на решение Хэ, ведь теперь их своеобразный «договор» с королём, под которым он никогда не подписывался, можно было считать расторгнутым. Оковы власти самодержца, что он испытывал на себе всё это время, были разрушены, и Хэ мог считать себя свободным от опеки родного дяди. Он испытал сожаление из-за того, что один из немногих его настоящих родственников покинул этот мир, но не успел достаточно прикипеть к Тхэджону, человеку, причинившему ему немало проблем, чтобы долго и безутешно по нему горевать.       Из-за смерти найденного отца, монаха Кихва, у него болело куда сильнее. Чимин до сих пор мог обращаться к нему перед сном, прося совета, когда сталкивался с неразрешимыми дилеммами. И отчего-то казалось, что это решение — уйти из монастыря — отец бы поддержал несмотря ни на что.       — Сим, я буду очень по тебе скучать! — уложив свои большие ладони на плечи Чимина, сказал Джисон и шмыгнул мясистым носом. — Если будешь в Хванхэдо, заходи к нам, мы примем тебя со всем гостеприимством…       — Обязательно, — Чимин тепло улыбнулся, смаргивая застлавшую взор пелену из тоскливых слёз. — Я благодарен всем вам, спасибо, настоятель, — обратился он к остальным монахам и Вонгвану в частности.       Джисон крепко обнял Чимина, рукой взъерошивая ёжик отросших волос на его голове.       Получив с собой в дорогу еду, необходимые на первое время вещи, а также добрые пожелания, Хэ выдвинулся в путь. С собою он взял и тексты за авторством Кихва, оставив переписанные копии Джисону, так как это был и его учитель: комментарии к сутрам, критические статьи, автобиографию и художественные произведения.       Чимин то и дело оборачивался, смотря вдаль удаляющимся крышам и воротам, выполненным в традиционном стиле, и вспоминал всю историю своих взаимоотношений с этим невероятным местом.       Спустившись с горы, он свернул на распутье и направился по другой дороге, на север, чтобы выйти в противоположную сторону от ближайшего уездного городка, из которого можно было по прямой добраться до Кэгёна. Ему это не было нужно; Чимин не стремился, чтобы каждый человек в стране узнал о нём, бывшем монахе с дворянскими повадками, поэтому выбрал место затерянное, отдалённое от основных дорог.       На третий день своих скитаний Хэ обосновался в маленьком домике на пригорке на отшибе одной деревни, крестьяне в которой жили за счёт сельского хозяйства: выращивали рис или держали кур. Но были и скотоводы, которые обеспечивали земледельцев тягловыми коровами.       Чимин сразу начал работать: писал за жителей письма и обращения, рисовал картинки и портреты за скромную плату, найдя, как бы мог применить свои талант и образованность. При этом, заказов в этой отдалённой деревне было так мало, что его питание и быт были очень скудными, но большего бывшему аскету и не требовалось. Он ходил в одной и той же серо-бежевой куртке на завязках из конопляной ткани, тёмных штанах и соломенной обуви, но следил за свежестью нижней рубахи и штанов, стараясь хорошо ухаживать за тканями и бережно стирать их в реке, чтобы они прослужили дольше.       В один день, через пару месяцев после того, как Чимин закрепился на одном месте, в деревню должен был приехать сборщик податей с поручением от вышестоящих органов. Хэ об этом поведала крестьянка лет сорока, вдова с хорошим хозяйством, заказавшая у него официальное обращение к властям. В её имении было большое по меркам этой деревни поголовье скота. Прошлой осенью от коровьей оспы пострадало много особей, и хозяйка просила об отсрочке уплаты подати до того момента, пока телята не подрастут. Несмотря на то, что она неплохо умела считать, письму женщина обучена не была. Хэ за скромную плату помог ей с составлением текста обращения, уточнив все детали, и выдал итоговое письмо, завёрнутое в лаконичный конверт. Для него как для человека, который когда-то занимался законотворчеством, писать подобные обращения было задачей интересной, азартной, и при этом не слишком сложной. Он надеялся, что сможет переиграть региональную бюрократию.       — Спасибо, Чимин-а, ты очень помог. Спаситель наш, — с искренней благодарностью в жестах она поклонилась ему, стоя на пороге небогатого Чиминова дома. — Я сообщу, когда будет какой-то ответ.       — Я слышал, что король поощряет животноводство. Он в курсе той вспышки оспы, которая подорвала многие хозяйства в том ноябре. Если обращение отклонят в уездном магистрате, мы будем обращаться к губернатору Хванхэдо.       — Конечно! Ох, спасибо огромное. Держи-ка ещё, вот, — женщина взяла своими сухими руками несколько монет из кулька на поясе и вложила ему в ладонь. — Что бы мы все без тебя делали!       — Что вы, того риса, что вы дали, будет достаточно… — воспротивился Чимин.       Но женщина была непреклонна и уговорила его забрать деньги. Хоть их и было совсем немного, Хэ испытывал неловкость, получая эту сумму. Была ли тому виной быстро закрепившаяся монашеская привычка не брать деньги в руки, или ему казалось, что он не сделал ничего особенного?       Закончив с этим делом и попрощавшись с вдовой, Чимин закинул солому в топку и принялся кашеварить. Дом, который он снимал у местного мелкого ремесленника, был построен давным-давно, из грубых, но крепко пригнанных деревянных балок. Он имел покатую крышу, покрытую соломой, окна были крохотными, с бумажными переплётами. Внутри — помещение, служившее и спальней, и местом для медитаций, и отдельный закуток под очаг, выложенный из плоских валунов. В одном углу комнаты лежали сплетённые циновки, грубые одеяла и подушки, набитые соломой. Стены были украшены несколькими простыми предметами: деревянным амулетом, мешочками с сушёными травами, которые придавали помещению характерный аромат. Хэ хотел подкопить немного денег, чтобы в последствии переехать в более комфортное место, хотя в общем, эта деревня его устраивала.       Закончив с приготовлением риса, ведь тот как раз начал шипеть в казане, Чимин снял его с очага и засыпал огонь золой, чтобы подольше сохранить тепло в доме. Несмотря на начало пятого месяца, погода выдалась прохладной.       Он наполнил чистую пиалу свежеприготовленным варёным рисом напополам с ячменём и бобами. Это была хоть и скудная, но сытная пища, которую он потреблял чаще всего, ещё будучи монахом. С тех пор как Хэ принял постриг, он не ел мяса. Теперь Чимин был свободен от буддистского табу, но не начинал питаться животными продуктами вновь из-за их дороговизны и просто потому, что так привык.       Чимин взял деревянную ложку, сел перед низким грубо сколоченным столиком и принялся за еду. Так и протекало время за бытовыми обязанностями, общением с соседями, написанием писем и рисованием, а также ежедневной молитвой.

***

      Через пару дней после того, как составленное Чимином письмо было передано сборщику податей, в деревню нагрянул уездный чиновник, пожелавший лично оценить состояние скота вдовы. Чимин узнал об этом, потому что чиновник первым пришёл не к вдове, а именно к нему. Мужчина лет пятидесяти, с густой бородой, в синем ханбоке и шапке, появился у него на пороге со своим подчинённым.       Из-за крошечных окон, затянутых промасленной бумагой, в доме даже в солнечную погоду царил полумрак, а в этот пасмурный день и вовсе было темно. В жилище пахло от очага, древесной золой и старым деревом, впитавшим сырость минувших дождей. Хэ дополнительно зажёг пару масляных светильников, прежде чем предложил гостям присесть. Мужчина и его подручный опустились перед низким столиком на протёртые циновки, а Чимин подошёл к очагу, чтобы взять чайник, вода в котором как раз недавно закипела.       — Значит, ты с недавних пор в деревне, но уже прославился своими умениями? — щурясь, мужчина окинул взглядом его небогатое жильё: стены из голого дерева, свиток с сутрой, под которой чадила тонкая свеча, и грубую полку с посудой — на ней было расставлено всего несколько чаш и глиняных мисок.       Подобное к себе внимание чиновника, хоть и мелкого уровня, Хэ напрягло. Он стремился затеряться в этой деревушке, но будучи бывшим монахом и человеком с превосходным образованием, похоже, он просто не мог не оказаться у всех на слуху. Возможно, он сам допустил ошибку, разведя такую необычную для деревенского парня деятельность, но, с другой стороны, а что ему ещё было делать — играть и быть неискренним? Он был уверен, что загубит весь урожай, подпусти его кто-нибудь к работе на поле, а его разговор на просторечье будет звучать как дешёвая и оскорбительная пародия.       — Да, я здесь не так давно, — наливая важному гостю и его сподручному чай из глиняного чайника с тонкой продольной трещинкой, не дрогнув ни мускулом на лице ответил Чимин. Он не вполне понимал, чем именно заслужил к себе такое внимание чиновника, поэтому решился уточнить: — Я могу быть вам чем-то полезен?       Голову не покидали вопросы: что было нужно этому человеку? Для чего ему было знать, кто таков Чимин?       — Где ты обучился этикету и письму? — ожидаемо для Хэ спросил мужчина.       — В монастыре.       Чиновник бросил взгляд на его короткие волосы, которые успели отрасти лишь на два-три перста.       — Что же заставило тебя уйти из монастыря?       — Угощайтесь, — пододвинув по пиале ближе к гостям, предложил Чимин, а после ответил: — Это лишь новый этап в моих духовных поисках. Меня не выгоняли, я не совершал никаких проступков, и принял это решение сам. Настоятелем нашего монастыря служит многоуважаемый монах Вонгван, вы можете отправить подчинённых к нему и убедиться в моих словах. Жители деревни не имеют ко мне вопросов, мы сосуществуем, можно сказать, в гармонии. Так я могу вам чем-то помочь?       — А сам как думаешь, можешь ли ты чем-то помочь мне? — вдруг спросил чиновник, усмехаясь.       Хэ едва не задохнулся от возмущения, но понимал: пока он был в глазах этого человека всего лишь крестьянином, бывшим монахом, хоть и образованным, тот мог обращаться с ним как угодно грубо. Даже если Чимин был в корне с этим не согласен. Медитации никогда не были так полезны как в тот момент, когда этот человек, не скрывая того, покушался на его внутреннее равновесие.       — Думаю, что ничем не могу быть полезен такому важному человеку, как вы, — Хэ мягко и отходчиво улыбнулся.       — Но ты оказался полезен этой женщине с коровами. Ну, или ты так думаешь. Кто дал тебе право считать, достойна она льготы или нет?       Чиминовы уголки губ дрогнули. Так вот, в чём было дело. Вероятно, этот чиновник просто удерживал у себя часть от податей, которые выплачивала вдова-хозяйка, а Чимин своим обращением и обещанием пойти в поисках справедливости к губернатору истоптал ему всю малину.       — Ну что вы, это не я решаю, а закон о податях. Вдова надеялась снискать поблажку у властей, скотина у неё вся переболела, и я лишь ей помог составить грамотное обращение, которое должно быть рассмотрено в соответствии с законом.       — Ты не учился на писаря, значит не можешь брать на себя такую ответственность, ещё и получать за это деньги!       Раз разговор коснулся таких материй, Чимин, кое о чём подумав, решился спросить из искреннего интереса:       — Уезды и провинции удерживали у себя большую часть налога, в том числе и натурального? Вы, должно быть, привыкли к сверхдоходам, и вам тяжело отказаться даже от тех копеек, что выплачивает вдова?       — Как ты смеешь так говорить, нахал?! — гневно воскликнул доселе безучастный сподручный чиновника.       — Хах, — мужчина фыркнул и указал своему помощнику на место, чтобы тот сел обратно. — Да ты знаешь, что после реформ кронпринца все деньги и зерно изымались сразу же и свозились в столицу? — принялся он объяснять как двоечнику. — Думаешь, в голод с их гнилых подачек было легко прокормить все деревни? Да это был полный беспорядок! Но ты самый умный и самый справедливый, жил в своём монастыре, жевал траву и бед не знал!       Чимин с лёгким недоверием выслушал тираду чиновника и закусил щёку изнутри. Значит, проблемы вдовы и наглость этого человека были прямым следствием политики, которую сам Хэ и разработал, когда был кронпринцем. Он почувствовал свою вину; но чиновнику не была известна реальная причина заминки Чимина, поэтому тот победно усмехнулся и сказал:       — То-то же. Надеюсь, в дальнейшем ты не будешь совать свой нос туда, куда не просят, и мне не придётся читать новых вздорных писем.       — Но теперь нет голода, политика по изъятию продовольствия упразднена, и снова в ходу деньги, — возразил Чимин. — Нет уж, будьте уверены, что я пойду к самому королю, если будет надо. С вашей стороны происходит грубое нарушение. Вы должны немедленно прекратить обирать простых людей!       Чиновник подорвался из-за стола, снося ладонью пиалу с чаем. Благо та, упав на циновки на полу, не разбилась, но горячий чай оказался расплескан повсюду.       — Я выношу тебе предупреждение. Не послушаешься — жди проблем. Как тебя там…       — Чимин, — хмурясь, без особого желания ответил Хэ и поднялся следом за гостем.       — Чимин, — повторил тот по слогам, чуть не скрипя зубами.       А после чиновник бесцеремонно плюнул в его сторону и вышел из домика, распахнув перед собой и подчинённым дверь. Мужчины двинулись вниз по холму к дороге. Закрывая за ними, Чимин видел, как чиновник горбился грозной тучей и сжимал кулаки. Тот, очевидно, был взбешён поведением Хэ, ну и пускай. Зато Чимин знал, что поступает правильно, помогая хозяйке-вдове и другим селянам, чьими безграмотностью, бесправием и незнанием законов так грубо пользовались.

***

      После визита прохвоста из уездного магистрата прошло порядка недели. Вдова не стала вносить подать в полном размере в тот день, и мужчины уехали обратно в город с пустыми руками, как бы пообещав рассмотреть поданное ею заявление, но Чимин был склонен полагать, что в следующий раз с неё просто сыщут в два раза больше. Он хотел уговорить женщину подать прошение к провинциальному губернатору, но банально опасался, что так он станет ещё известнее.       Ведь если кто-то прознает, что бывший кронпринц жив, Чимину придётся встретиться и с сочувствующими ему, и с противниками. Одни попытаются втянуть его на поле политической борьбы за благосклонность Ли До, а другие — просто завершить начатое, убив.       Хэ слышал о том, что королева и король умерли с разницей примерно в год. Что во дворце многое поменялось после кончины Тхэджона. Но сведения, попадавшие к нему в руки, были столь обрывочны, что он даже не знал, был ли наказан кто-то за его отравление или нет. Не слышал он и о Мин Юнги, Чон Чонгуке, Ким Намджуне и других своих товарищах. Простым людям, в общем и целом, было всё равно, что там происходило за воротами дворца, в армии, в среде высоких дворян. Это был совершенно другой мир, к которому Чимин давно уже не принадлежал. Правда, во дворце также были в неведении, сколько тягловых коров находилось в распоряжении у какой-то вдовы, и сколько раз в день молились монахи на самой вершине гор в Хванхэдо. Ровно так же земледелец из деревни, в которой жил Хэ, не интересовался, какую благородную фамилию носил новый дворцовый советник. Всё, что у Чимина было на руках — знание о том, как устроены законы, а люди прознавали друг от друга, если что-то менялось, как и в случае со льготами на подати.       Чимину пришлось многому научиться в монастыре. Но и в деревне его просвещение не встало на месте — столько прежде неизведанного открылось ему. Он постоянно узнавал о чём-то ещё с тех пор, как ушёл из дома министра Ким Намчхоля. Сперва попав в дом кисен, потом обзаведясь своим домом и слугами, в конечном счёте он стал кронпринцем. Приняв постриг, он ушёл из монастыря и завёл обыденную крестьянскую жизнь. Мало кто мог похвастаться таким опытом — Чимин перепробовал себя почти во всех сословиях. Наверное, это было сравнимо с тем, что пережил Юнги в разном времени. Однако было трудно выбрать, какой из жизненных периодов Хэ был лучше, а какой — хуже.       Жизнь богатого дворянина и участника заговора оказалась полной забот и нервотрёпки, но тогда рядом с ним был Юнги. Жизнь монаха была полна откровений, но также и предопределённости, которая могла наскучить. К тому же, Чимин был пострижен против своей воли. Быть писарем в бедной крестьянской деревне, помогать людям Хэ нравилось, но будущее представлялось несколько туманным, и часто ему становилось просто-напросто одиноко среди непохожих на него людей.       Он хотел вернуться к Юнги, но его сковывало множество опасений. Чимин испытывал столь сильную тоску по старшему, что даже боль, которую они преодолели вместе, казалась благостной. Всё это составляло опыт жизни Хэ, из которого он вынес определённые духовные уроки. Но даже против его крепкой воли, Чимина порой терзали мысли о том, что Юнги может его отвергнуть. Да, он помнил взгляд старшего, полный любви, когда они предавались ей вместе, и его побелевшее от ужаса лицо, когда Чимину стало дурно на королевском застолье. Это говорило только об одном: любовь их была взаимна, а значит, и бояться было нечего. Но прошло столько времени… Чимин изменился, и старший наверняка тоже. Никто не мог сказать точно, как сердце каждого из них поведёт себя при встрече.       Скрываясь от старшего, Хэ делал плохо обоим. Вместе с тем, он не мог вернуться в столицу, ведь его тотчас узнают, вести разлетятся по городу. И снова пустится в ход это колесо сансары из заговоров и интриг… Чимин категорически не хотел быть частью этого, довольствуясь своим скромным бытом.       Он ещё в тот день, сразу после визита чиновника подумал, а может, не стоило геройствовать? Вдруг его просто затравят? Принудят хозяина дома выселить и запугают деревенских, чтобы не имели с ним дел. Такое запросто могло произойти. В худшем случае, Чимину снова придётся примерить на себя роль заключённого по ложному обвинению. Но страсть отвоевать правду боролась в нём с этой трусостью, поэтому в конечном счёте он решил: даже если вдова откажется писать губернатору, и уездный магистрат продолжит свои грязные дела, Чимин самостоятельно составит жалобу. И пусть его изживут отсюда… Он найдёт себе новое пристанище.       Ведь если у него и было что-то общее с Ким Сокджином, то это удивительная способность к выживанию, в каких бы обстоятельствах он ни оказался.

***

      У Юнги ушло всего пару дней на то, чтобы добраться из Кэгёна до уездного города. По следу Ким Сокджина он бежал месяцами и неделями, но именно, что по следу. Здесь он тыкался словно в темноте в поисках хоть каких-то ниточек, ведущих к Чимину: их попросту не было. Монахи регулярно ходили по деревням, это была их привычная практика — странствовать из места в место. Кроме красоты, молодости и мягкого голоса, Чимин не имел особых внешних примет. Он был превосходно воспитан и образован, но у монахов редко выдавался случай продемонстрировать великосветские манеры и дворянскую выправку. Юнги и помогавшие ему Чонгук с Тэхёном лично обошли множество монастырей — даже те, что уже давно числились распущенными, но это не привело ни к какому результату. Всё же с Ким Сокджином было несколько проще: народ его знал, и тот будто бы даже не старался скрываться.       Но вот, эта нить, наконец, нашлась.       Услышав от губернатора одной из провинций, что «Магистрат вчера злой был, как бык, потому что один деревенский грамотей пытался выгородить вдову с её коровами…», Юнги сперва не придал этому пустому трёпу никакого значения. Он принимал у себя в поместье в Кэгёне нового губернатора, по поручению молодого короля, и это было хорошим тоном. Однако что-то заставило Юнги прислушаться к словам гостя, оброненным после пары медных чаш вина за ужином, и он переспросил:       — В чём дело, и что за деревня?       Это было по крайней мере странно, что самого губернатора так заботил какой-то локальный конфликт с уездными властями.       — А вы не из тех краёв, что под Пхёнган подпадают? Вот, в деревеньке в этом уезде. Я видел, бумагу такую завернул — не подкопаешься… Не писарь, причём. Монах-выскочка! — поразился губернатор.       — Не из тех, — коротко ответил Мин и задумался. Монах. Этим монахом мог быть Чимин, а мог и не быть, но Юнги был готов поверить в любую случайную возможность того, что это мог оказаться младший. — Свяжите меня с этим магистратом, я хочу знать, что происходит в той деревне.       — Позвольте вас заверить: там ничего не происходит! Это не стоит вашего внимания… Право, не нужно волноваться, мы в силах разобраться с любыми смутьянами… — замахал руками мужчина, убеждая Юнги в том, что в краях, которые находятся в его ведении, всё в порядке.       И тогда Юнги чётко выговорил: «Я сам решу, что стоит моего внимания, а что нет. Мои поля граничат с этим уездом. Я должен быть в курсе».       Поэтому Юнги в ту же ночь выдвинулся из своего кэгёнского поместья вглубь провинции Хванхэ, чтобы на следующий день встретиться с чиновником из уездного магистрата. Он с горем пополам выведал у мужчины, в чём было дело. А когда спросил про имя нарушителя спокойствия (что-то уже подсказывало ему, что Чимин мог вот так заступиться за какую-то вдову), то получил в ответ:       — Что-то там -мин… Джэмин, Чунмин? — мужчина с явным пренебрежением перебирал разные имена.       Юнги не позволял себе поверить в то, что он наконец-то подобрался близко, но сердце уже начинало стучать так громко, что перекрывало голоса чиновников и шум, проникавший в помещение магистрата с улицы через открытые ставни.       — Чимин, — подсказал сидевший за своим рабочим столом сбоку от магистрата помощник.       — Вы уверены? — приподнявшись из-за стола, резко переспросил того Юнги.       — Ну… Да, — растерянный от его реакции, сподручный чиновника большими глазами уставился на Мина.       Юнги хлопнул ладонью по поверхности свободного стола, рядом с которым стоял, не совладав с эмоциями. Хотелось кричать: «Это он!». Мин впервые почувствовал, что он наконец-то был где-то недалеко. Это определённо был Чимин: слишком много совпадений, начиная от имени и заканчивая подобным стремлением к справедливости. Мин тут же решил отправиться в ту деревню. В тот же день.       — В чём дело? — спросил заметно напрягшийся чиновник.       Доселе дорога Мина состояла из слухов, пустых имён, лжи. Сотни раз он поднимал голову на звук знакомого имени — и каждый раз ошибался. Юнги, наверное, выглядел и вёл себя как безумец.       Он поправил шляпу на голове, опуская её поля на уровень глаз, и ястребом осмотрел обоих мужчин в кабинете.       — Оставьте коров в покое. Сделайте всё, как было указано в письме, — Юнги направился на выход, но замер в дверях и обернулся на переглядывающихся между собой чиновника и его подчинённого: — Я беру это дело под свой контроль.       — Господин Мин! Но… — вскрикнул чиновник.       Юнги уже его не слушал, пересекая коридор, чтобы выбраться из магистрата на улицу и отправиться в деревню, о которой ему рассказали. Выйдя за двери, сбежав по ступеням, он вскочил на своего гнедого коня, оставленного у здания. Мин рванул галопом прочь из города по направлению на север, в деревню в уезде Пхёнган, на перепутье уточнив дорогу у случайного крестьянина.       До пункта назначения Юнги добрался уже через несколько часов беспрерывного пути на лошади, в течение которых мог думать только о том, как хочет увидеть Чимина, обнять, почувствовать его запах. Хоть украдкой взглянуть и удостовериться, что с младшим всё хорошо, что он жив. Он грезил об этом так долго и отчаянно, что перспектива увидеться его окрыляла. От того, чтобы окончательно пропасть в фантазиях его останавливала только необходимость следить за тем, чтобы не заплутать на лесных тропах.       От местных жителей Юнги получил подтверждение тому, что в этом месте действительно живёт парень по имени Чимин, который был бывшим монахом и писал за всех письма. В тот момент Мин испытал облегчение и радость, хотя уже заранее понимал, что, скорее всего, напал на правильный след. Не могло быть в Чосоне двух таких Чиминов.       И главное — его душа это чувствовала.       Мин развернул лошадь, не поблагодарив крестьян, и с твёрдой решимостью направился к дому на краю деревни. Сердце глухо стучало в груди — как торжественный барабан во время дэчиты, той самой, что звучала, когда возвещают великое возвращение воинов.       И когда он увидел небольшой домик — высоко, у самого края деревни, на холме, — Юнги окончательно убедился в том, что всё было так. Он узнал это место, словно видел его и раньше. Это место было слишком в духе Чимина, который всегда жил немного на пригорке, выше остальных, словно недосягаемое божество.       Мин остановился у холма, потянув на себя поводья коня. Сидя в седле, ощущая каждым открытым участком тела майский вечерний ветер, Юнги напряжённо смотрел на дверь деревенского домика с соломенной крышей, пропадавшего в вечернем зареве. Скромная лачуга сияла в оранжевом свете заката, диск солнца таял в облаках, как золотое блюдце. Мин не мог поверить в то, что это было взаправду. Только тонкий запах цветущей азалии и горьковатый, пряный аромат полыни и свежескошенной травы могли убедить его в обратном.       Пока Юнги как заворожённый смотрел за домом, сбоку от него по просёлочной дороге прошёл какой-то низкий мужичок с седой бородой, державший за руки двух маленьких мальчиков лет четырёх-шести. Тот странно посмотрел на Юнги, но, тем не менее, поклонился дворянину, и продолжил свой путь. Оказалось, что направлялись они прямо к дому на холме.       Юнги испытывал так много тоски, ностальгии, светлой и глубокой печали, сожалений и предвкушения одновременно, и было так страшно — а вдруг это был сон из тех, что неоднократно приходили к Мину по ночам? На заре пробуждения они крепко уверяли его, что Чимин был рядом и держал его за руку, а на деле, просыпаясь, Юнги не видел перед собой ничего кроме пустой половины кровати.       Мужичок поднялся на холм и постучался в дверь домика. Мин смотрел за этим так, будто от дальнейшего зависела судьба всего клана, находившегося в его ведении. Дверь скромного дома отворилась, и из него вышел человек без шляпы, с короткими волосами на голове. Это определённо был бывший монах. Из-за деда перед ним и вдали Мин не мог разглядеть лица хозяина дома, но сердце затрепетало пуще прежнего. Юнги угадал в мягких движениях и осторожной поступи ног в соломенных туфлях его — Чимина. Младшего было невозможно не опознать по малейшим жестам, слишком сильно Юнги воспевал их в своих мечтах.       Чимин присел на колено перед мальцами, показывая своё лицо, и ярко заулыбался им. Солнце выхватило его губы и тёплый взгляд. В тот момент Мин окончательно убедился — это был его возлюбленный. Только одна действительно искренняя улыбка в этом мире была столь сияющей, что заставляла сердце Юнги биться с удвоенной силой.       Мин слишком любил в младшем всё — от головы до пят. Он шумно выдохнул, и только тогда понял, что всё это время не дышал. В тот момент Юнги показалось, что даже с большого расстояния он мог чувствовать исходивший от младшего цветочный аромат.       Казалось, Чимин совсем не изменился, но при этом поменялся кардинально. Бедняцкая одежда, волосы короткие, жизнь в глухой деревне… Кто-нибудь другой просто не узнал бы в нём Хэ, но не Юнги.       Мин сжал поводья в дрожащих пальцах. Подобравшись чуть ближе к подножью холма, он устремил свой взгляд ввысь. Старик и Чимин о чём-то переговаривались, и при этом младший казался таким умиротворённым, склоняя голову к плечу и ласково улыбаясь, когда дети перебивали дедушку, привлекая к себе внимание. Хэ выглядел радостным и избавленным от тревог, свободно беседовавшим с обычным крестьянином и наслаждавшийся их обществом, таким милым с детьми, что Юнги в тот момент показалось кощунственным нарушать эту идиллию, их уединённую пастораль.       Чимин передал деду какой-то большой бумажный конверт. Тот проверил содержимое и принялся обшаривать карманы, а затем вложил Хэ в руку, видимо, монеты. Они распрощались. Чимин пожал маленькие ладошки детям, и дед с внуками двинулись вниз с холма.       Сознание Юнги вдруг пересекла ужасно болезненная мысль — а вдруг Чимину было хорошо вот так? Вдали от дома Мин, в котором ему пришлось пережить много невзгод, от семьи, которая причинила его родителям немало несчастий, от дел дворца. И Юнги, что самое печальное, уже считал себя частью этого клана. Он принимал прегрешения отца, своей сестры, учувствовавшей в покушении на кронпринца Хэ, как неприглядную часть истории своей семьи. Мин не мог от неё отказаться или трусливо спрятать голову в песок. Но Чимину, скорее всего, было больно об этом вспоминать. В конце концов он чуть не погиб от рук Мин Вонкён… И Юнги был одной с ней крови. Под ногами Юнги разверзлась пропасть, края её сжигали сочную деревенскую траву, погружая Мина в отчаяние. Он чувствовал, как от лица отлила кровь, и в глазах на миг померкло. Юнги просто мог быть вреден для Чимина, обретшего покой и нашедшего умиротворение в такой жизни. Не Юнги было судить о том, насколько бедной и неприглядной было подобное существование в этой Богом забытой деревне. Он вновь взял на себя слишком много, посчитав, что Чимину будет лучше провести жизнь вместе с ним, тогда как на самом деле одна только встреча с Юнги могла оказаться для того настоящим проклятьем.       Дед с детьми прошли мимо него. Один мальчишка вообще сбежал с горы, заливисто смеясь. Юнги, пересёкшись со стариком взглядами, дёрнул лошадь за поводья, чтобы развернуться и скрыться прочь, вмиг растерявший всю свою решимость увидеться с Хэ, но в этот момент услышал крик до боли родного голоса:       — Юнги-хён?!       Он обернулся, и встретился взглядами с Чимином, уже бежавшим вниз по холму. Теперь Юнги видел его лицо лучше — оно совершенно не поменялось, не увяло, оставшись таким же красивым и утончённым.       — Чимин, — промолвил Юнги, не веря в то, что это произошло взаправду.       Неужели младший всё-таки простит его?! Неужели он, так же как и Мин скучал? От мыслей, атакующих голову, сердце замерло в груди, а пальцы одеревенели. Юнги, казалось, не дышал. Он рывком спрыгнул с лошади, бросая ту позади. Ноги сами повели вперёд, будто тело знало дорогу к Чимину, даже если разум ещё не мог осмыслить происходящее.       — Юнги-хён! — вновь вскрикнул Хэ, спускаясь с холма словно в полёте и сломя голову несясь к нему навстречу.       Чимин был здесь. Он был так близко — всего в паре мгновений от Юнги. Сбежав с холма, тот остановился буквально в паре шагов от Мина, словно выжидая чего-то. Их взгляды пересеклись, и в тот момент Юнги увидел в глазах младшего, обрамлённых влажными ресницами, облегчение. Лицо Хэ озарила широкая улыбка, хотя казалось, что он вот-вот разрыдается.       Юнги распахнул руки в стороны и поймал ринувшегося к нему Чимина в свои объятия, приподнимая его над землёй.       Наконец, Мин понял, что излишне себя накрутил: Чимин тоже был безумно рад его видеть. И от этого на душе разливалось бесконечно приятное тепло и взаимное облегчение. В один момент, Юнги словно сбросил оковы, тяготившие его столько времени, с надеждой делая шаг в будущее.       Он чувствовал запах, по которому так скучал. Сжимал в объятиях довольно сильно похудевшую фигуру человека, которого так сильно любил, о ком безутешно горевал и безуспешно грезил. Чимин казался пушинкой, таким лёгким, хрупким и уязвимым, что его просто не хотелось выпускать из объятий, прижимая к своему телу сильнее.       Из собственных глаз брызнули слёзы радости. Хоть и скупые, но такие искренние, на которые был способен повидавший немало полковник. Юнги обнял младшего крепко-крепко и усеял его лицо короткими поцелуями, купая милого в своей любви и без слов говоря, как сильно скучал, как был рад наконец его увидеть.       Мин чувствовал, как тело Чимина дрожит в его руках, как грудь того часто вздымается от рыданий. Юнги успокаивающе гладил его затылок, повторяя одними губами: «Я нашёл тебя… нашёл…».