dream no.2(1)

в первый раз он услышал о чонине две недели назад — джисон и хёнджин тогда на радостях от возвращения домой изрядно напились и болтали без умолку (даже больше, чем обычно — минхо удивляет эта их способность). на нетрезвую голову они вроде как даже задумали однажды взять чонина с собой в тур, но вряд ли вспомнили об этом после, а минхо было смешно от того, что новообращенная часть команды так быстро отошла обратно на перефирию. быть честным — он вспоминает о чонине единственный раз за все две недели, как раз когда чанбин звонит, чтобы позвать к чану домой последний раз перед их отъездом передохнуть («джисона даже не ждем — у них с хёнджином прощальный романтический вечер»). у минхо чуть слышно подвывает тоска где-то прямо на месте сердца; не то, чтобы он так сильно хочет хотя бы мельком повидаться с джисоном перед туром (ну, может быть, не только это), а хёнджин его уместно для их статуса пары оставляет себе, но стеклянная крошка все же режет язык, когда он безразлично бросает чанбину в трубку: «пусть развлекаются». пусть развлекаются — у них есть право, а отпуск хёнджина вот-вот закончится, он бы не смог мотаться с джисоном по стране вечность, даже если они оба так сильно этого хотели. перед выходом минхо мысленно перечисляет законченные дела: он точно накормил суни (совсем недавно) и заранее погладил вещи для офиса, хотя и на работу нужно вовсе через несколько дней; цветы точно политы, а завтрак-обед-ужин на ближайшие пару дней остывает на плите. со спокойной душой, негромко произнеся «веди себя хорошо, солнышко» застывшему на пороге суни, минхо мельком смотрится в зеркало, когда наматывает шарф и выходит за дверь — в вечернюю темноту подъезда и осенний — холод. горбатого исправит только могила — мунджо названивает ему все полчаса, что он добирается на метро до чана, а после шлет одинакового содержания смс в духе «возьми трубку», только раз добавив «пожалуйста». минхо чувствует приближающийся приступ головной боли или, того хуже, мигрени, мелькает мысль вместе с чаном и чанбином напиться вдрызг, пока они не уехали, оставив их с хёнджином на всю осень только в компании друг друга. из-за работы они видятся редко, да и не слишком горят желанием (без натяжки минхо мог бы сказать, что любит хёнджина, но частично и то, что хёнджин делает джисона счастливым). минхо выключает телефон — в метро все равно не ловит, а к чану он сможет попасть и так, даже если чанбину взбредет в голову трезвонить — он в принципе любитель светских бесед ни о чем. свет от фонаря рядом с домом разливается на весь тротуар, и минхо удачно пропускает встречу с огромной лужей прямо на краю детской площадки, через которую он срезает путь. ветер ерошит волосы, как будто с нежностью гладит по голове и неслышно что-то шепчет — может, минхо попросту не может разобрать или плохо слушает, слишком занятый мыслью о скором отъезде его единственной отрады, кроме хёнджина, которого мунджо недолюбливает (никогда это так не радовало, как последние три месяца — мунджо попросту неприятно рядом с ним находиться, а минхо старается забыть о том, какого это — рядом с мунджо). чужие громкие шаги прямо за спиной всего секунду пугают, но фонарь на этаже загорается, и минхо тут же чувствует не мнимую безопасность — знакомая дверь квартиры чана прямо перед ним, и он скрывается за ней от демонов и людей, как за стеной марией. она привычно не заперта — и чанбину, и чану, как правило, слишком надоедает открывать приходящим по одному гостям, и они попросту оставляют это за минхо (которому находиться в незапертой квартире невыносимо, частично — из-за мунджо, которому полюбилось врываться к теперь уже квартиру только минхо, как к себе домой — раньше). — я пришел! — он негромко кричит в сторону кухни, откуда доносится совсем тихая музыка. — не закрывай! — тут же в панике вылетает чанбин, а минхо на него хмурится: хёнджин таки решили прийти? — чонин-и еще подойдет. как по команде, минхо чувствует, как под пальцами шевелится прохладная ручка двери, которую он от неожиданности отпускает. — ой, — в холодном свете подъездной лампы перед ним стоит, очевидно, чонин-и. под внимательным взглядом чанбина они неловко сталкиваются в узкой прихожей — минхо невольно цепляется за смущенную улыбку чонина, чуть подняв голову, чтобы мельком на него взглянуть — он как минимум на полголовы выше, может, чуть меньше — ботинки на платформе не добавляют к росту много, но выглядит он все равно внушительно. донельзя весело чонин здоровается с чанбином, пытаясь протиснуться мимо минхо, не касаясь — сложно, особенно в теплой осенней одежде, которая добавляет им неповоротливости. — чонин-и, это минхо, — из-за спины чанбина мягко произносит чан, здороваясь с обоими кивком, — ты должен был слышать. джисон много болтает. на удивленный взгляд чонин снова улыбается, тихо произнеся: «только хорошее, честно», а у минхо в груди разливается тепло — как горячая карамель — сладко. хотя джисона и хёнджина заметно не хватает, чанбин и чан после нескольких рюмок соджу слишком заинтересованы чонином, чтобы выглядеть расстроенными, и минхо, у которого взгляд мутит из-за макголи совсем немного, теряется в их разговоре быстро, редко вставляя пару и слов и гораздо чаще — смеясь над наигранно недовольным чем-то чанбином. чонин улыбается часто — минхо находит его неровные зубы очень милыми, хотя и взгляд остается хитрым; реже — он смущается, но к концу второй бутылки чан регулярно хвалит его вокал, и он с очевидной неловкостью заламывает пальцы, когда благодарит его или просит прекратить. в целом — он молчит, даже когда говорят о нем, отказывается от соджу, когда предлагают (минхо не хочет делиться своим макголи — чонин выглядит слишком молодо), и больше с улыбкой наблюдает за всеми, включая минхо — они много раз пересекаются взглядами. у минхо фантомное желание уйти пораньше, чтобы выспаться перед работой; рядом с мунджо столько лет он привык к тому, что тот не любит засыпать один без веской на то необходимости, и свободный график работы минхо в основном им и ограничивался (редко — срочным вызовом в главный офис). чан, конечно, замечает; он тянется все же налить минхо соджу, но тот вовремя улыбается и отодвигает свою пустую рюмку, честно — потому что о бывших забыть получается только рядом с друзьями. меньше — только-только приобретенными, потому что у чонина немного каркающий смех, что не может отчасти не очаровывать, а его юность на фоне их компании очевидно сильно бросается в глаза, и минхо вливается в разговор под эгидой чистого интереса, чтобы невзначай расспросить чонина. как-то сразу не складывается: минхо давится какой-то странной невкусной закуской, которую приготовил чанбин, прямо перед тем, как чонин говорит, что ему двадцать один, а после с беспокойством и смехом в глазах осторожно хлопает минхо по спине, пока тот откашливается. удивление удачно получается скрыть за гримасой боли, когда он заново учится дышать и говорит нечто вроде: «чуть богу душу не отдал» под тихий вороний смех. чан очень придирчив к людям, с которыми работает, чонин либо своего рода гений (джисон бы посмеялся: «неограненный алмаз») и точно не такой робкий, каким кажется, либо чан на деле не зашел дальше каких-нибудь пробных записей его вокала, которых у него на рабочем компьютере — не счесть. в дом, все же, он кого попало точно не водит. впервые за все три месяца, кажется, минхо возвращается домой ночью; чанбин засыпает в соседней комнате еще до полуночи, а чан стоически держится еще час, прежде чем махнуть минхо рукой и точно так же свалить спать куда-нибудь чанбину под бок. быть честным — домой не хочется точно так же, как и уходить от чана, но они с чонином снова копошатся в узком коридоре и сталкиваются лбами, когда одновременно наклоняются завязать обувь, а после приглушенно смеются. одновременно с тем, как они выходят за дверь, у минхо резкой болью сдавливается сердце, как будто с силой натыкается на заостренный клинок какого-нибудь воина, не пощадившего его (в голове он перебирает, кто за такого может выступить — вариантов оказывается слишком много). суни, должно быть, спит весь вечер, как и положено коту, и нигде в доме, кроме как с ним, минхо невозможно находиться — ему на днях точно нужно позвать хёнджина развеется, иначе пустота попросту сожрет его. — мне в другую сторону, хён, — минхо делано удивленно улыбается — когда это он стал чонину хёном? а после замечает, что они в молчании оказались уже за освещенной детской площадкой, глубже в парке. — тебя проводить? — прохладный ветер подхватывает его слова, но не уносит, задерживая между ними тающим облачком пара. — что? — я могу вызвать такси, — так же спокойно предлагает минхо и в доказательство тянется за телефоном в карман, одновременно с этим поправляя больно колющий шею теплый шарф. — какое такси, хён, ну, — минхо не нравится, как чонин хмурится, — пойдем. он совсем не разговорчивый — это можно было за целый вечер понять, и минхо отчасти берет диалог на себя, спрашивая про учебу и совсем немного — увлечения, потому что мало кому приходится заниматься тем, что действительно нравится — он точно знает, хотя и точно так же не может сказать, что не любит свою работу. чонин много улыбается, и минхо раз за разом, надеясь, что он не замечает, взглядом цепляется за его неровный клык, особенно заметный, когда он смеется — до того в милой манере меняется чониново жесткое лицо, из скульптуры с резкими углами превращаясь в плавные изгибы статуи какой-нибудь европейской девушки, укрытой только прозрачным шелком. вместо щек у него — высокие скулы, как приморские скалы, о которые режутся мятежные волны (вообще не типаж минхо, хотя мунджо все равно было далеко до джисона); вместо светлых карих глаз — светящие в ночи почти что черные, хитрые лисьи. чонин оборачивается, чтобы помахать на прощание еще раз, а минхо по пути домой лезет в заметки, записывая несколько слов для будущей статьи; немного о финишной примой, которая, кажется, не всегда означает конец.