But you're still a traitor

Сан-Ву проснулся, когда красные лучи закатного солнца проникли в комнату. Он открыл глаза и упёрся взглядом в белую стену перед собой. В голове слегка тянуло, видимо, он все-таки заболел, однако озноба не было. Вернее даже наоборот: его передняя половина чувствовала себя абсолютно комфортно, получая в равной доле тепла и прохлады, а вот по спине расползался жар. Сан-Ву пошевелился, подтверждая догадку. Сзади самым восхитительным образом к нему прижимался Али, который ещё и обхватывал его руками, прижимая широкую теплую ладонь к груди Сан-Ву. Их ноги сплелись, лбом Али упирался мужчине между лопаток и мерно дышал. Прислушавшись к ощущениям, Сан-Ву даже почувствовал его горячее дыхание, проникающее сквозь кофту. По спине побежали мурашки. Что ж, он определенно оказался маленькой ложечкой. И ощущалось это вполне приятно. Приятно, потому что это был Али, потому что ему не страшно открыть спину и продемонстрировать уязвимость. Али никогда не воспользуется подобным, в отличие от него. Сан-Ву глубоко вздохнул и, поддавшись внезапному порыву, положил свою ладонь поверх смуглой ладони. Он закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях: рука была горячей, сухой и чуть шершавой, она крепко лежала на груди Сан-Ву, посылая волны уюта и защиты по всему телу. Было удивительно легко вот так касаться другого человека и осознавать, что тебе это позволено, ощущать собственную принадлежность. Сан-Ву никогда не имел привязанностей — мать всегда была единственным близким человеком в его жизни, поэтому чужое проявление заботы буквально вышибало почву из-под ног. Али мог его прогнать, ударить, послать к черту, по крайней мере, он должен был так поступить. Вместо этого он поделился одеждой и едой, согрел и оставил на ночь — ну не безумие ли? Сан-Ву этого решительно не понимал. Его разрывали противоречия: с одной стороны, хотелось остановить время и остаться в этом безопасном островке спокойствия навсегда, с другой же, он прекрасно понимал, что собственное сознание не даст ему отдыха, пока проблема не будет решена. Сан-Ву зажмурился, изо всех сил запоминая этот момент, и наконец медленно повернулся в кольце обнимающих рук. Реальность тут же оглушила его. Боже, зачем он вообще открыл глаза? Боль и раскаяние затопили все его бесполезное сердце до краев, и Сан-Ву задохнулся. Утром он был слишком уставшим, но теперь в вечернем свете проступили вещи, которые нельзя было игнорировать. Али был чудовищно истощен. Сан-Ву внимательно смотрел на осунувшееся, болезненно серое лицо пакистанца. Губы высохли и покрылись маленькими ранками, в уголках появились заеды. Волосы потеряли свою густоту и поблекли, ресницы нервно дрожали, будто Али видел беспокойный сон. Сан-Ву чуть отодвинулся и опустил глаза вниз. Вдоль предплечья тянулась длинная, но очевидно неглубокая царапина. Растянутая футболка, в которой спал Али, задралась, и на оголившемся боку Сан-Ву увидел большую пожелтевшую гематому. Не нужно было быть гением, чтобы понять: Али работал на износ. Его тело было изранено и нуждалось в лечении и отдыхе. Да, Сан-Ву было трудно последние три месяца, но все это время он жил с матерью, у них была скудная, но еда, а работа в магазине не была столь изматывающе тяжелой, как та, которой занимался Али. Все это время он жалел себя, как последнее ничтожество, а где-то в тридцати километрах от него человек практически умирал от измождения. Сан-Ву почувствовал такое отвращение к себе, что едва подавил порыв встать и просто исчезнуть из квартиры, чтобы больше никогда не пачкать Али своим присутствием. Уйти в окончательное самоуничижение не дал хриплый голос: — Привет. Сан-Ву еле заметно вздрогнул и посмотрел в мутные после сна глаза напротив. Али улыбнулся уголком губ и подвинулся ближе. Он был невероятно растрепанным и помятым после сна. И главное невероятно милым. У Сан-Ву все задрожало внутри — пожалуйста, пусть у них будет еще хотя бы минута. Он ответил: — Привет. Солнце садится. Настоящее солнце зевнуло у него под боком и лениво глянуло на часы. Его ужасно хотелось потрепать по мягким кудрям, а потом зацеловать. — Значит, я пропустил работу. Али хмыкнул, запустил руку в черные волосы, а затем потянулся. Выглядел он при этом довольным, будто давно не получал такого хорошего отдыха. Скорее всего, так и было. — К черту твою проклятую работу. Теперь у тебя есть деньги, больше нет надобности ходить туда. После слов о деньгах Али нахмурился. Сон как рукой сняло, и они оба зашевелились, неловко расцепляя переплетенные ноги и вставая с кровати. Все естество Сан-Ву кричало от страха, но он понимал: момент пришел, сейчас они должны поговорить и все решить. Али был напряжен, он медленно встал на холодный пол, оттолкнулся от кровати обеими руками и подошел к плите. Сан-Ву остался сидеть на постели, нервно наблюдая за действиями Али. Казалось, время замерло, и только бесшумные шаги босых ног раздавались в помещении. — Я, — Али откашлялся и продолжил, — как насчет, мы попьем чего-нибудь горячего, а потом, — он замолчал, видимо, не зная, хочет ли действительно заканчивать фразу. Снова повисло молчание. Али сгорбившись стоял спиной, поэтому Сан-Ву мог видеть только сильную напряженную спину и черноволосый затылок. Сейчас. — Али, прости меня, — слова прозвучали как гром в тишине комнаты. Фальшиво и гадко. Он сам себе не верил. Али резко повернулся. Выражение лица было абсолютно нечитаемым. Он твердо смотрел на Сан-Ву, не страшась ситуации. — Скажи правду. Сан-Ву усмехнулся и опустил голову. Когда он поднял лицо, то снова превратился в человека, который оказался выкинутым на улицу после первой игры. В человека, который догадался о сахарных сотах, но никому не сказал; который хотел задушить во сне лучшего друга детства; который предал свою родственную душу. Это был все он и, когда он заговорил, голос звучал холодно, но уверенно. — Я не раскаиваюсь в своем поступке, Али. Я сделал то, что сделал. Я не беру назад ни единого слова. Я прекрасно знал, на что иду, и я был готов заплатить любую цену за выигрыш. Предать тебя ощущалось как самая ужасная боль, но вернуться к долгам и этому нищенскому существованию было адом! Его вдруг охватила жуткая, всепоглощающая злость: на жизнь, на себя, на условия, в которых оказался. И особенно на Али, который безмолвно стоял и смотрел на него, не предпринимая никаких действий. Казалось, на него смотрело не лицо живого человека, а погребальная маска. Страшный слепок, снятый с трупа. Но так нельзя! Гнев должен находить свой выход, позволять ему гнить внутри — самая страшная ошибка. Ничто не пошатнуло бы уверенность Сан-Ву в том, что Али был зол. Воздух накалялся. Напряжение между ними можно было резать ножом. Он импульсивно вскочил с кровати и в два шага достиг Али. Оба мужчины смотрели друг другу в глаза. О, как же он ошибся. Сан-Ву думал, что перед ним погребальная маска, но он был слеп: глаза Али никогда не врали. Самое светлое, самое лучистое, что было в этом человеке, действительно являлось самым искренним зеркалом души. Столько отчаяния и боли он не видел никогда в своей жизни: Али изо всех сил сдерживался, не давая нарыву вскрыться. Но именно так они и лечатся. Гнойники необходимо вскрывать. — Ты слышишь меня? — Сан-Ву практически кричал. — Я подставил тебя, потому что хотел жить! И я сделал это осознанно. И знаешь что? Окажись, мы там снова, я бы поступил так же. С каждым, Али! Вот уже почти, осталось совсем чуть-чуть. Не хватало финального надреза, чтобы вся грязь и боль наконец показались наружу. — Я люблю тебя. Это была последняя капля. Раздался неприятный хруст, голова дернулась, и Сан-Ву сделал два неловких шага назад, хватаясь за пострадавшую челюсть. Это было чертовски больно, но также чертовски заслуженно. Али потер костяшки: — Думаю, теперь мне будет немного легче услышать тебя. Сан-Ву ломано усмехнулся, этот человек умел его удивить. И восхищал бесконечно. Короткая стычка вытянула из них силы, и они опустились на пол, привалившись спиной к кухонному шкафчику. Сан-Ву отрешенно смотрел перед собой и обдумывал сказанное. Он выложил всю правду. Достал свое гнилое сердце и протянул его Али, мол, возьми и делай, что хочешь. Каждое слово было истиной, и теперь пустота пожирала его. Оставалось ждать решения Али, выкинет ли он его из жизни или позволит довольствоваться хотя бы объедками любви со своего стола. Али сидел рядом и чувствовал себя не лучше: душа болела, а на смену злости пришли печаль и усталость. — В эти три месяца я много думал о тебе, Сан-Ву, — начал он осторожно. — Я знаю, что не такой умный, как ты, однако сегодня я ждал подобных слов. И еще я знаю, что никогда не смогу простить тебя. Сан-Ву уронил голову — вот и все. Главные слова прозвучали. Ружье выстрелило. Они снова сидели бок о бок, прижимаясь бедрами и плечами, совсем как раньше. И если Сан-Ву закрывал глаза, то мог на минуту представить, что ничего не произошло. Али по-прежнему доверял ему, а каждое прикосновение говорило: «Я рядом. Я здесь для тебя». Но он снова открывал глаза и сталкивался с неприглядной реальностью. С не заправленной кроватью, холодным полом, от которого сводило пальцы, и чужим человеком под боком. Спустя долгие минуты молчания, а может секунды — Сан-Ву глубоко ушел в свои мысли — над ухом раздался тихий голос: — Я пока не могу принять, но могу понять причины, почему ты так поступил. Сан-Ву удивленно повернулся. Али невидящим взглядом смотрел куда-то вбок, его кисти свободно свисали с полусогнутых коленей, а щеки блестели от слез. Одинокая слеза сорвалась с подбородка и потекла вниз по шее, прячась за ворот футболки. Вся его фигура выглядела поникшей, будто сдувшейся, и была воплощением крайнего бессилия. От солнца не осталось даже лучика. И по закону подлости почему-то именно сейчас Сан-Ву вдруг ощутил раскаяние. Оно начало зарождаться в глубине души, как одинокое семечко, дающее первый крохотный росток, однако он чувствовал, что с каждой секундой и каждым взглядом в родное лицо это чувство росло, крепло и заполняло его изнутри. Спустя какое-то время оно превратилось в столь оглушающий поток, что Сан-Ву непроизвольно схватился за солнечное сплетение и глубоко задышал. Он виноват, так виноват. Теперь он не просто знал это, а чувствовал каждой клеточкой своего тела. Сан-Ву вообще не помнил, чтобы хоть когда-то в своей жизни испытывал столько чувств, сколько их появлялось рядом с Али. — Али. Мне жаль. И это была правда. Али не посмотрел на него, но Сан-Ву знал, что в этом нет необходимости. Он был рядом, и он услышал его. Смуглая кисть качнулась и сжала тонкую руку Сан-Ву. Возможно, у них еще был шанс.

***

Сан-Ву не знал, сколько они так просидели, однако закат плавно перетек в глубокий вечер, спина затекла, а стопы замерзли. Их сцепленные руки будто задеревенели и срослись, так крепко они держались друг за друга. Мысли вяло текли в голове: все, что Сан-Ву мог обдумать, он уже обдумал в течение тех долгих трех месяцев, которые они не виделись, поэтому от долгого молчания он начал клевать носом. Периодически он поворачивался, чтобы кинуть взгляд на застывшее лицо Али, но тут же отводил глаза не в силах выдержать абсолютной отрешенности, застывшей в чужих чертах. Сан-Ву задремал, когда ощутил, как его мягко тянут наверх. Али смотрел на него, склонив голову, и в его глазах плескалась уверенность, будто он наконец принял решение. Почему-то Сан-Ву знал, что не будет счастлив услышать его. Он медленно встал и размял затекшие мышцы. Они стояли напротив друг друга, настолько близко, что непослушные кудри Али касались лба Сан-Ву. В животе расползалось тепло: было удивительно хорошо стоять вот так рядом, ничего не говоря, просто чувствуя друг друга и разделяя общий жар тел. Они были так близко, что достаточно было лишь чуть наклониться вперед, чтобы привычным движением кисти зачесать черные вихры за ухо и потереться носом о чужую щеку. Провести пальцами по заросшей линии челюсти, спуститься вниз к шее и сжать мускулистое плечо. Совершить каждое движение необходимо медленно, чтобы насладиться им сполна, чтобы задохнуться и отчаянно потянуться за поцелуем. Сан-Ву так явно читал отражение собственных желаний в карих глазах, что на секунду подумал, не озвучил ли свои мысли вслух. Длинные ресницы задрожали, веки опустились, и Али сглотнул. Его кадык дернулся. Вот сейчас. — Сан-Ву, я принял решение. С громким треском стекла момент разлетелся на кусочки. Внутри появилась потребность сказать что-то, что остановит признание Али. Идиот, а ведь он позволил себе поверить в их общий шанс все исправить или хотя бы сохранить созданное. — Али, послушай, просто дай мне минуту. Али еле заметно отстранился, очевидно, опасаясь дальнейших слов, и Сан-Ву уловил это. Первый звоночек, первое последствие предательства. Сан-Ву проглотил обиду и продолжил говорить: — Али… — Нет, — глаза Али удивленно расширились, будто он сам не ожидал от себя внезапной резкости, однако продолжил. Слова давались ему тяжело, как если бы он не говорил, а поднимал и перетаскивал камни. Для Сан-Ву же каждое слово отдавалось треском наэлектризованных проводов: — Я сказал, что принял решение. Я улетаю к семье в Пакистан через три дня. Нет. — Однако я хочу провести оставшееся время с тобой.

***

Следующие три дня прошли для Сан-Ву как в тумане. Он жил вместе с Али, спал в его кровати и по утрам готовил скудный завтрак из риса и овощей. Они почти не разговаривали, только целовались, долго и мучительно, будто заново изучали свои чувства. Они сидели на постели напротив друг друга — Сан-Ву всегда делал первый шаг и переплетал их пальцы — а затем медленно тянулись навстречу, поочередно соприкасаясь лбами, носами, потом мягкое, практически невесомое столкновение щеками и, наконец, со всей нежностью, на которую был способен, Сан-Ву тянулся губами к губам Али. Прихватывал сначала нижнюю, затем верхнюю, чувствуя, как грудь затапливает бесконечное солнце, пусть и с горьким привкусом грядущего расставания. Они целовались тягуче, стараясь не распалить, а утопить в заботе и любви. Подарить максимум самого себя. Они снова соприкасались коленями: «Я здесь. Я рядом». Гладили пальцы, кисти, Сан-Ву запускал ладонь в густые черные волосы Али, зарывался в них, чуть оттягивал и массировал мягкую кожу головы. После этого снова возвращались к поцелуям и снова отдавали самих себя друг другу. После каждого такого ритуала ресницы Али начинали дрожать, а глаза краснели. Принятое решение жгло душу, однако было единственно верным. По ночам они прижимались так близко, как могли, сплетали ноги и что-то шептали на ухо. Все эти дни Сан-Ву чувствовал, как из него по крупицам вытекает жизнь, хотелось что-то сделать, но он абсолютно не представлял что. Как остановить это безумие? Он решительно не знал, поэтому, пока мог, ловил лучи закатного солнца, растворяющиеся в холоде ночи. Иногда он просто сидел и смотрел на Али, пытаясь запечатлеть в памяти его мягкие красивые черты и сильную фигуру. Али всегда замечал пристальный взгляд и, если раньше он смущался и опускал ресницы, то теперь он открыто улыбался Сан-Ву, подходил ближе и обвивал его руками. Сан-Ву любил такие моменты, пожалуй, сильнее всех остальных. Раннее утро четвертого дня началось с привычного завтрака и чашки горячего чая. В окно барабанил дождь, и падение каждой капли эхом отзывалось в душе Сан-Ву. Они молча сидели на полу и поглощали скудную пищу. По ногам гулял сквозняк, свисающие с постели простыни устало колыхались от холодных дуновений. Сан-Ву чувствовал, как Али периодически бросал на него тяжелые взгляды, однако так и не решался что-либо сказать. Сборы проходили в таком же молчании — Сан-Ву вяло перемещался по комнате, помогая с уборкой. Между ними повисло гнетущее напряжение, но не как перед грозой или извержением вулкана, а скорее наоборот: сейчас воздух будто пропитался отчаянием, готовый вот-вот разбиться на тысячи осколков и ранить каждого в этих четырех стенах. Первым не выдержал Али: с громким стуком он поставил тарелку в раковину, а затем сильным движением руки схватил Сан-Ву за край кофты, тут же впиваясь поцелуем в его губы. Сан-Ву застонал, так болезненно и прекрасно ощущался поцелуй. Он крепче прижался к горячему телу и запустил ладонь в восхитительно мягкие волосы, а второй обнял Али за талию. Ветер на улице усиливался, сквозняк трепал шторы. За окном бушевал уже не просто дождь, а самый настоящий ливень. Карниз трещал под напором воды. Потоки срывались с крыши, с шумом падали на асфальт и утекали вниз по улицам Ансана. Мужчины стояли в середине комнаты — в середине их личного хаоса — под сумасшедший грохот капель они хватались друг за друга, будто утопающие за соломинку. Сан-Ву казалось, что они — в центре торнадо и еще секунда и ураган разорвет их на части. Поцелуй был соленым, полным любви и сожалений. Через три часа, промокшие до нитки, они добрались до аэропорта.

***

Сан-Ву поднял руку и сжал его плечо. Губы искривила печальная усмешка. Али доверчиво смотрел на него, как будто ждал, что у Сан-Ву есть туз в рукаве, будто вот сейчас он придумает очередной гениальный план и им не придётся расставаться. Но у Сан-Ву не было плана, только больное кровоточащее сердце, которое через два часа должно отправиться в Пакистан. Наверное, они могли что-то придумать. Например, Али мог остаться в Корее и высылать деньги семье в Пакистан, но нелегальная жизнь трудового мигранта это не то, что он хотел для Али, к тому же очень далеко его ждали жена и ребёнок. И Сан-Ву никогда не должен был об этом забывать. — Послушай, — голос прозвучал хрипло и надрывно, — если ты вдруг будешь в Корее, просто дай мне знать, ладно? Слова осели грязной фальшью на языке. Какое «вдруг»? Он не турист, чтобы приезжать в Сеул и делать фотографии на фоне башни Намсан. Уехав из Кореи, мигранты практически никогда не получали шанса вернуться обратно. Али затравленно кивнул, а затем неожиданно качнулся вперёд и отчаянным движением упёрся лбом Сан-Ву в плечо. Нехитрое действие было столь искренним в своей простоте и любви, что Сан-Ву, не выдержав накативших чувств, осторожно положил ладонь на шею Али, а другой зарылся в густые черные волосы. Он опустил лицо и легко и быстро коснулся губами курчавого затылка. В конце концов, он мог себе это позволить в последний раз. Они прятались в отдалении от шумной толпы, что создавало иллюзию защищённости, однако все еще оставались предельно внимательны. Они долго так стояли, Али вцепился в его пиджак мертвой хваткой, не позволяя отодвинуться даже на сантиметр. Сан-Ву чувствовал, как в горле встал комок, а глаза начало щипать. Он даже не представлял, что будет настолько тяжело. Ужасная боль практически разрывала его изнутри, хотелось выть как раненый зверь, и только теплое тело стоящего рядом Али не давало ему рухнуть на колени и разрыдаться от отчаяния. Они же только нашли друг друга. По-настоящему нашли, будто две родственных души наконец встретились. А теперь жизнь снова разрывала их и раскидывала за сотни километров. Так чертовски несправедливо. Объявили начало посадки. Сан-Ву отнял задеревеневшую руку от шеи Али, когда тот поднял голову. Они смотрели друг на друга воспаленными глазами, абсолютно не находя слов. Щеки Али блестели от слез, руки мелко дрожали, и весь он был воплощением ужаса от предстоящего расставания. — Сан-Ву, я так не могу. Не могу, — сухие губы еле двигались, — я чувствую, что не могу оставить тебя. Сан-Ву закрыл глаза, давая себе секундную передышку. Больной голос Али, его слова и безнадежный взгляд резали по живому. Но он тоже так больше не мог. — Иди. Посадка началась. Напиши мне, как доберёшься до дома. Пошли письмо или что угодно. Ледяными руками Сан-Ву потянулся к карману, вынул бумажку со своим номером и адресом и медленно протянул Али. Тот бережно сложил её двумя руками и спрятал в нагрудный карман как самую великую ценность. — Прощай, Али. Спасибо тебе. Он не знал, за что благодарил этого удивительного мужчину, но просто чувствовал внутреннюю потребность сделать это. Наверное, Али разбудил в нем давно забытую человечность, и будь он проклят, если теперь когда-нибудь позволит ей снова уснуть. Али кивнул, наскоро вытер слезы и подхватил сумку с вещами. Сан-Ву ещё долго стоял и смотрел вслед удаляющейся спине. В родной район он вернулся через несколько часов, вымотанный и разбитый. Домой идти не хотелось, поэтому он просто сидел на мокрой улице, скуривая сигарету за сигаретой, пока первые звезды не зажглись на небосклоне. Ему стоило придумать причину жить. Да, звучит как отличный план.

***

Спустя год

Звук дверного звонка раздался более чем неожиданно. В дверь Сан-Ву не стучались уже, кажется, несколько месяцев. Он устало зачесал волосы назад и отодвинул несобранную коробку: на это чертов переезд ушло гораздо больше сил, чем он ожидал. Мама умерла три месяца назад. Сан-Ву продал магазинчик и снял однокомнатную квартиру в южном районе Сеула, поближе к нынешнему месту работы. Вся мебель была перевезена и оставались буквально мелочи, за которыми он и заехал в последний раз. Кто-то продолжал настойчиво звонить, и он в сомнениях нахмурился. Друзей, которые могли бы искать его здесь, у него не осталось, мамина квартира была продана почти сразу после магазина, он даже уже успел сменить прописку! В голову закралась тревожная мысль о прошлом, которое внезапно его настигло. Нет, что бы ему ни предложили, он точно не вернется туда. Сан-Ву глубоко вздохнул и медленно подошел к двери. Липкий страх закрался в сознание, но он одернул себя и решительно распахнул дверь. На пороге стоял недовольный старичок-почтальон, ростом едва достававший ему до груди. — Молодой человек, ну наконец-то! Я уже думал дома никого нет. Вам письмо. Сан-Ву молча смотрел на почтальона, не зная, что сказать. Старик ловко извлек конверт из наплечной сумки и протянул его вперед. — Берите-берите! У меня еще много работы. Сан-Ву отмер и наконец забрал письмо, благодарно кивнув почтальону на прощанье. Тот улыбнулся сухим беззубым ртом и растворился в переулке. Он закрыл дверь и уселся прямо на пол, в смятении глядя на простой белый конверт без всяких опознавательных знаков. В верхнем углу красовались две ярко-желтые марки, однако обратного адреса не указали. Только его собственный — вернее его матери — был выведен рваными черными буквами. Сан-Ву провел пальцами по грубой бумаге: уже долгое время никто не вспоминал о нем. Да и некому собственно. Разве что, как ни странно Ки-Хуну, который сильно помог ему с похоронами, и после начал иногда наведываться с пивом. Об Али он старался не думать. Первые два месяца они созванивались, и Али много и красочно описывал Пакистан: людей, базары, природу и еду, рассказывал о своей работе. Однако каждый разговор оседал такой жуткой болью и тоской, что, в конце концов, Сан-Ву попросил Али больше ему не звонить. В ту ночь он так напился, что пропал на двое суток, и лишь спустя еще день полиция нашла его пьяное полубессознательное тело в Ансане, где он заблудился, ища дом Али. Сан-Ву вскрыл конверт и заглянул в него. Внутри оказалось совсем не письмо, а открытка. Руки дрогнули, отчего фотокарточка чуть не выпала на пол. На картинке была изображена большая светло-коричневая мечеть с серыми куполами, а под ней черными буквами было выведено: «Мечеть Бадшахи. Пакистан». Сан-Ву перевернул открытку — на обратной стороне значились адрес, номер телефона и небольшая подпись: «Придерживайся истины, даже если она смертельно для тебя опасна». Глаза удивленно расширились, он выпрямился, затем снова посмотрел на мечеть, взвешивая все за и против. Это определенно был большой риск. Однако в душе зарождалась надежда, а предательское сердце вновь ожило после почти года молчания. В конце концов, по закону у него были две недели отпуска в год. Сан-Ву сжал руку в кулак и принял решение: пришло время их использовать.

***

Он уверенно шагал по рукаву, сжимая в руке единственную сумку. Внутри все дрожало от тревоги и предвкушения, Сан-Ву не знал, чем обернется его поездка, но все-таки надеялся на лучшее. И когда только успел стать настолько безрассудным? Мимо шагали такие же пассажиры, как и он. Кто-то тихо переговаривался с семьей, кто-то громко кричал в трубку, а кто-то ушел в свои мысли. За окном рукава приземлялись и взлетали самолеты, вокруг Сан-Ву царила непередаваемая атмосфера пути, нового начала или, как минимум, важного жизненного этапа. Сан-Ву шел вперед и не оборачивался. Вопреки всему, на другом конце материка его ждал близкий человек, и, наверное, для него прошло время бояться. Молодая стюардесса приветливо улыбнулась ему, указывая на нужное место. Сан-Ву опустился в кресло и посмотрел в иллюминатор. Он сделает это. Сейчас.