But you're still a traitor

Спустя три месяца после Игры

«В этом выпуске: Уровень бедности в стране продолжает оставаться сравнительно высоким» «Сколько еще человек должно умереть, чтобы власти наконец обратили внимание на бедствующее положение населения?» «Власти не на шутку обеспокоены самим фактом появления, так называемой, Игры» «Игра — инквизиция 21 века или панацея от бедности?» «Кто ответит за самый крупный скандал года?» «По всей стране поднялась волна забастовок: жители устали от нищеты» «Официальное заявление властей: пострадавшие в Игре и их семьи получат денежную компенсацию»

***

Али сидел на полу в своей комнате и не мог поверить. Руки дрожали от усталости — он только вернулся со смены — из-за чего у него никак не получалось сосредоточиться на листке. В комнате было темно, только свет от фонаря на улице еле пробивался в пустые окна. Выписка из суда пришла утром, и теперь Али сидел оглушенный, не в силах совладать с собственными чувствами. У него есть деньги. Он будет жить, сможет вернуться к семье и ему будет, что привезти для них. Судьба подарила ему еще один шанс на спасение, на нормальное существование. Разве так бывает? Точно не с ним, но вот он сидит и держит официальный документ о возмещении морального ущерба. В конце концов, возможно, все было не зря. Али почувствовал влагу на щеках и потянулся грязными ладонями к глазам. Он плакал от облегчения. От накопившейся усталости и переизбытка чувств. Вся боль, опасения и страхи выходили из него, выливаясь солеными потоками. Слезы стекали по шее и попадали за шиворот, но он продолжал плакать, не в силах остановиться. Он устал, так сильно устал, что просто не мог с собой ничего поделать. Ему хотелось одновременно смеяться и выть от боли как побитая собака. Боже, сколько же он перенес. Али грузно поднялся на ноги, ощущая потребность что-то сделать. Он не единственный, кто получил деньги, а значит, где-то в Сеуле есть невозможный человек, с которым он должен поговорить. Просто поговорить, поставить точку, прежде чем улететь обратно в Пакистан. Али не представлял, что ему скажет. Он варился в собственных эмоциях три месяца. Невыраженные боль и обида до сих пор гнили внутри него, разъедая ум и душу. Очевидно, он был зол, доверие и связь были разрушены, но означало ли это полное отвращение к Сан-Ву? Али прислушался к своим чувствам и осознал, что нет. Возможно, он был слишком мягкосердечен, но он вполне понимал, почему Сан-Ву так поступил. Однако одно дело — понять, и совсем другое — принять этот поступок. Ясная и простая мысль тут же сформировалась в его сознании: он поступил бы так с каждым. Дело не в Али и никогда не было. Сан-Ву был рационален, он знал, на что шел и за что боролся. Знал, какую цену придется заплатить, и теперь Али видел, он всегда был готов принести жертвы. Не вина Сан-Ву, что сам Али оказался на это не способен. Они взрослые люди, в конце концов, и каждый теперь будет жить с тем, что сделал. Все эти мысли страшными волнами накатывали на Али и, честно говоря, совсем не облегчали его существования. Да, стало понятней и, ладно, самую чуточку проще, но что же ему делать? В любом случае, он не мог решать за них двоих, необходимо было найти Сан-Ву и все обсудить. Возможно, дать ему в лицо, а потом основательно поговорить. Да, так он и поступит. Вот только полежит буквально пару минут. Али вдруг почувствовал, насколько же он устал. Все это самокопание вытянуло из него последние силы, и он тяжело повалился на подушку. Сеул никуда не денется, как и Сан-Ву в нем. Этой ночью ему снилось жаркое пакистанское солнце, отражающееся в очках Сан-Ву.

***

Спустя восемь дней после Игры

Еще спустя четыре дня Сан-Ву нашел себя около старого магазинчика матери. Последнюю тысячу вон он истратил еще вчера на очередную пачку лапши, поэтому до дома пришлось идти пешком. Сан-Ву опустил взгляд на ноги: от долгого пути подошвы лакированных туфель стерлись. В прежние годы он выбрасывал обувь и в более хорошем состоянии, однако сейчас он не мог позволить себе подобное расточительство. Идя по темному району, он замечал, как многие показывают на него пальцем и тихо переговариваются, Сан-Ву не сомневался, что его узнали, и теперь будут обсуждать. Грязные слухи — последнее, чего он хотел, однако сил по-настоящему беспокоиться не было. Он и так стоял на пороге своей матери, поджав хвост, голодный, нищий, со стертыми в кровь ногами и в поношенном костюме. Он больше не представлял из себя хоть что-то, и он приполз сюда зализывать раны. Когда дверь открылась, выпуская на черную улицу теплую полоску света, Сан-Ву шагнул в дом на дрожащих ногах и тут же рухнул на колени. Он больше не мог это выносить. Тяжесть боли, вины и ненависти к себе придавили его, и он опустил голову, прижимаясь лбом к полу. Плечи сотрясались в беззвучных рыданиях, слез не было, потому что их он выплакал еще несколько дней назад, когда пьяный высасывал последние капли из бутылок. Послышалось тихое пошаркивание и перед глазами Сан-Ву появились мягкие тапочки, которые он сам же и подарил матери три года назад. Старушка опустилась на колени рядом с ним и следующее, что он почувствовал — сухую горячую руку, коснувшуюся его растрепанных волос. — Я люблю тебя, Сан-Ву. Как хорошо, что теперь ты дома, — она продолжала ласково гладить его по голове, плечам и спине. Она сжимала его ладони в своих маленьких жилистых ручках и прижимала к сердцу. Сан-Ву смотрел в ее добрые глаза и не мог поверить, что видел там столько любви. — Мама, я все потерял. У меня больше ничего нет, — он снова опустил лицо, не в силах вынести свой позор. Стыд расползался по шее и спускался ниже на грудь. Старушка лишь крепче прижалась к нему, обнимая за плечи. Они просидели на полу в коридоре несколько часов, и Сан-Ву все говорил и говорил, и сухая судорога периодически сковывала его лицо. О том, что все его долги погашены в счет материальных выплат для пострадавших в деле Игры, Сан-Ву узнал от полиции, постучавшейся в дом матери спустя три месяца. Последние дни он в основном занимался простенькой онлайн работой, связанной с консультациями в подготовке документов, или помогал с чисткой рыбы на продажу. Весь его нехитрый заработок уходил на еду и вещи первой необходимости. С каждой прошедшей неделей Сан-Ву все сильнее закрывался от мира — слухи утихли еще в первый месяц, и теперь соседи лишь изредка кидали на него и его мать сочувствующие взгляды. Он замечал, как эмоции окончательно каменели внутри него, и каждая клеточка тела из последних сил боролась за жизнь. Он знал: стоит его матери умереть, и его больше ничего не будет держать в этом месте. Избавление от долгов, кажется, стало вторым дыханием. Можно было больше не опасаться тюрьмы или бездомной жизни — магазин снова возвращался в их собственность. Они сидели на плетеных циновках, и мама счастливо целовала ему руки, повторяя про себя, как же легче теперь будет жить. Сан-Ву очень хотел, но не мог разделить ее радости. За пределами Сеула, в Ансане сейчас должен был сидеть человек и читать то же письмо. Сан-Ву глубоко вздохнул и почувствовал, как давно забытое сердце сжалось в надежде, что у них появился шанс поговорить. И, возможно, Сан-Ву сможет сказать что-нибудь, что улучшит положение дел. Он прекрасно осознавал, вернуть потерянное доверие не получится никогда, но разве он не заслужил хотя бы второй попытки? Мерзкое ощущение ненависти к себе подсказывало, что нет. Что он не заслужил даже взгляда этого доброго, сильного и чистого человека. Как помойные крысы прячутся от великодушного солнца, так же и он не считал, что имеет право даже смотреть в сторону Али. Однако желание извиниться или хотя бы поставить какую-то точку в их отношениях оказалось сильнее, поэтому после закрытия магазина он подхватил ключи и бумажник и отправился на ближайшую автобусную остановку.

***

— Эй, Али? Не спи, у нас еще полчаса. — Ммм, извини, Сан-Ву, — длинные ресницы задрожали, и Али сонно приоткрыл глаза. Сан-Ву улыбнулся, чувствуя, как неожиданная нежность затапливает его тело. Им оставалось дежурить еще полчаса, но, видимо, солнце уже решило скатиться за горизонт. За спиной сопел Ки-Хун и то и дело шумно ворочался на матрасе. Сан-Ву снова тронул Али за плечо, не позволяя уйти в сон. Он наклонился и очень мягко и неслышно поцеловал его в щеку. Черные кудри колыхнулись, Али повернул голову и поймал губы Сан-Ву. Они целовались тихо, почти целомудренно, чтобы не издать лишних звуков и не выдать себя. Мягкие волосы щекотали лоб и нос корейца, отчего он отрывался от пухлых губ и мягким движением кисти зачесывал их назад. Али всегда смеялся на это движение и сильнее прижимался к чужой ладони. — Давай, расскажи мне что-нибудь, иначе совсем уснешь. Они придвинулись ближе друг к другу, чтобы максимально соприкасаться телами, и Али задумчиво закусил нижнюю губу, прикидывая, о чем он мог бы рассказать. — Знаешь, когда мы только поселились в Ансане, моя жена сказала, что очень хотела бы иметь возможность выращивать цветы в клумбе или хотя бы видеть их из окна. Вот такое странное желание. Я тогда долго ходил по городу, искал дешевое жилье. И я нашел, — Али гордо посмотрел на Сан-Ву, будто не просто нашел здание с клумбой под окнами, а, по меньшей мере, открыл новую звезду. — При въезде в город сразу на запад, а потом третий переулок налево. Там стоит белый дом, вернее, — Али хмыкнул, — он совсем не белый, а скорее серый. Напротив, внизу жила бабушка, которая высаживала очень красивые красные и желтые цветы. Моя жена часто с ней беседовала о цветах, помогала за ними ухаживать и поливала. Он вздохнул и смущенно опустил ресницы, будто внезапно ему стало стыдно за свои слова: — Тебе, наверное, не очень интересно слушать про мою жену и цветы. Али говорил с сильным акцентом, иногда путался в словах и подолгу подбирал нужную конструкцию для предложения, однако по какой-то удивительной причине Сан-Ву готов был слушать его речь хоть всю ночь напролет. Вернее, он уже понимал, какая именно причина стояла за этими эмоциями, но пока абсолютно не был готов себе в этом признаться. Сан-Ву снова потянулся за поцелуем. На это раз вышло более жадно, чем в первый, но он просто не мог себе отказать. Восхитительная искренность и тепло, исходящее от Али, действовали на него распаляющее. Тут же хотелось прижаться, поцеловать и укусить. Сан-Ву провел ладонью вверх по груди Али и сжал выступающий под кофтой бицепс, чувствуя, как перекатываются плотные мышцы. Боже, иногда он забывал, насколько сильным был Али, но каждый раз открывать для себя этот факт было несомненно приятно. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Сан-Ву ощущал горячий узел, тянущий внизу живота. Надо было срочно остановиться, иначе они перебудят своим копошением всех игроков. Видимо, Али подумал о том же, потому что одернул толстовку и смущенно зарылся ладонью в волосы, скрывая румянец на щеках. Сердце Сан-Ву так сильно забилось от этой картины, что на секунду он решил, будто у него тахикардия. Ему потребовалось пять долгих вдохов и выдохов, чтобы хоть немного успокоить разгоряченное тело. Спали они на соседних матрасах лицом друг к другу.

***

«При въезде в город сразу на запад, а потом третий переулок налево. Там стоит белый дом, вернее, он совсем не белый, а скорее серый. Напротив, внизу жила бабушка, которая высаживала очень красивые красные и желтые цветы». Начинал накрапывать дождь, но Сан-Ву упрямо шел вперед, отсчитывая нужный переулок. Было холодно и темно, и, наверное, зря он сунулся в этот район так поздно. Стоило дождаться чертова утра и спокойно добраться до дома Али, но у него больше не было сил ждать. Он устал жить в чувстве вины и постоянном страхе. Пришло время сделать хоть что-то правильно. Спустя два часа плутаний, одной грязной ямы и трех «пошел нахуй, нормальные люди в это время спят, а не звонят в чужие квартиры», полностью вымокший, Сан-Ву стоял, как он думал, у нужной двери. И… он абсолютно не представлял, в какую квартиру должен позвонить. Он устало прикрыл глаза и прислонился лбом к входу, затем повернулся и сел прямо на ступеньки под козырек. Единственное, что он мог, — ждать, пока Али не выйдет и пойдет, а куда собственно? С чего Сан-Ву вообще решил, что Али до сих пор в Ансане или в принципе в Корее? Он мог уехать домой, перебраться в более дешевый район или еще тысяча других вариантов. Черт. Сан-Ву склонил сырую голову и устало потер шею. Взгляд упал на часы — показывало 4:17 утра. Что ж, очевидно, это был буквально самый тупой и не продуманный план в его жизни. Мокрая одежда неприятно липла к телу, и он чувствовал, что начинает замерзать. Не хватало еще заболеть в итоге.

***

Сквозь сон Сан-ву ощутил, как входная дверь задевает спину, а затем кто-то сильно и настойчиво трясет его за плечо. Обеспокоенный голос доносился словно сквозь вату, все плыло: хотелось лечь и уснуть. Кажется, он все-таки схватил легкое переохлаждение. — Сан-Ву! Черт возьми, Сан-Ву! Сколько ты тут просидел? Ты же весь ледяной. Кто-то потянул его наверх в попытке поставить на ноги, но тело не слушалось, и кореец неловко завалился на своего внезапного помощника. — Ну как же так! Они вошли в тепло комнаты, и Али осторожно усадил Сан-Ву на потрепанный матрас. Стянул верхнюю одежду, сырые брюки и футболку и хотел было потянуться за бельем, в конце концов, оно же тоже было жутко мокрым и холодным, однако в последнюю секунду отдернул руку. Он бережно укутал его в свой единственный плед, стараясь прикрыть все оголенные участки кожи. Без промокшей одежды, в сухом и теплом помещении стало получше, и Сан-Ву вяло приоткрыл глаза, тут же сталкиваясь со смуглым лицом напротив. — О, Али. Знаешь, я искал тебя. Три чертовых часа ходил по Ансану, чтобы найти твой дом, — он устало хмыкнул синими от холода губами, — я запомнил, что ты тогда сказал: «При въезде в город сразу на запад, а потом третий переулок налево. Там стоит белый дом, вернее, он совсем не белый, а скорее серый. Напротив, внизу жила бабушка, которая высаживала очень красивые красные и желтые цветы». Я видел их, они действительно очень красивые. По лицу Сан-Ву было очевидно, что говорил он совсем не о цветах. — Боже мой, — Али смущенно опустил голову. Все происходящее сейчас сказалось слишком личным, и он не представлял, как ему на это реагировать, — замолчи. Ты промок и устал. Я принесу сухую одежду. Он потянулся, чтобы встать с кровати, но в предплечье вцепилась ледяная рука. — Не уходи. Пожалуйста. — Сан-Ву, я отойду буквально на другой конец комнаты, хорошо? Одного пледа не достаточно, для того чтобы ты согрелся, — его сердце ныло, пока он это говорил. Сейчас мужчина в его кровати выглядел таким, ну, уязвимым, что меньше всего на свете Али хотелось оставлять его даже на минуту, хотя сам Сан-Ву вряд ли бы оценил подобное направление мыслей. Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и в два шага достиг шкафа. Али выудил из него мягкие спортивные штаны, футболку и свитер, связанный женой на прошлый день рождения. Его любимый. Сан-Ву молча поднялся с кровати, плед с тихим шуршанием упал позади него. Али сглотнул. Он и раньше видел это поджарое тело, но сейчас. Сейчас между ними наконец ничего не стояло, поэтому момент вдруг стал до ужаса интимным. Сан-Ву медленно, глядя прямо ему в глаза, подошел и, будто невзначай касаясь пальцами чужих рук, забрал одежду. Температура в комнате подскочила на несколько градусов, даже несмотря на то, что ветер задувал в окна, а сам Сан-Ву был холодный как лед. Между ними будто натянулась невидимая нить, воздух трещал, как от разрядов электричества. Господи, они не виделись каких-то жалких три месяца, но при этом реагировали друг на друга, как будто прошло три года. Сан-Ву стоял и внимательно смотрел на него, видимо, ища во взгляде что-то понятное лишь ему. Они были так близко, буквально в одном шаге, прямо как на Игре. Все время поблизости, лишь бы не терять друг друга из виду. Он не мог больше этого выносить, Али резко отвернулся, игнорируя сумасшедше бьющееся сердце и румянец на щеках. Ну, и, возможно, еще кое-что. — Я, эээ, заварю чай, — он понуро взглянул на пустые полки. — Ладно, чая нет, но есть кипяток. Ему пришлось напомнить себе, что Сан-Ву пришел сюда, чтобы поговорить. И именно это они и должны сделать. Али не успел додумать эту мысль, потому что позади него с громким «шмяк» на пол приземлилось что-то мокрое. Но он же снял с Сан-Ву все сырые вещи? Все, за исключением… Он так и замер с чашкой кипятка в руке, отчаянно опасаясь формулировать предложение до конца. Ради всего святого, почему это происходит с ним? Он простой работяга, который должен был заботиться о своей семье и мечтать поскорее их увидеть, а не заниматься непонятно чем. Все, чего он хотел от Сан-Ву еще пару дней назад, — это спокойно поговорить и, возможно, разбежаться как в море корабли. Но, разумеется, нет. Этот невозможный человек пришел к нему посреди ночи, просидел неизвестно сколько часов под дверью, а теперь находился в его постели, в его одежде, да еще и без белья. Хорошо, он может с этим справиться. Али сделал глубокий вдох и выдох и повернулся к кровати. Ладно, он соврал. Он определенно не мог с этим справиться. Сан-Ву сидел по-турецки на матрасе в одежде Али, которая явно была ему велика на пару размеров, но при этом коротка, отчего из рукавов и штанин выглядывали тонкие кисти и щиколотки. Жесткие черные волосы были растрепаны и лежали в абсолютном беспорядке, а после тепла комнаты кожа на щеках слегка порозовела. Он расслабленно улыбался, видимо, вполне довольный своим положением, или это просто была предсмертная судорога на лице человека, умирающего от переохлаждения. — Выпей. Согреет тебя изнутри. Сан-Ву ухватился руками за кружку и принялся пить, пока Али развешивал сырую одежду. Надо было взять перерыв от происходящего. Ситуация становилась все более дикой с каждой секундой, или это только ему так казалось. Он никак не мог разобраться со своими чувствами: в нем по-прежнему кипела невысказанная обида, но в то же самое время он был рад видеть Сан-Ву у себя дома и переживал, как бы тот не подхватил простуду, но самое кошмарное, что ко всем противоречивым эмоциям примешивалось максимально неуместное возбуждение, потому что вопреки всему ему нравился Сан-Ву и очень сильно. Более того, он хотел его. А еще он чувствовал себя очень уставшим, будто небольшая забота о человеке, отношения с которым он так отчаянно хотел понять, высосала из него все силы. А может быть, сказывалось накопившееся за три месяца истощение. С вещами было покончено, и Али так же по-турецки присел рядом. Они соприкасались коленями — их обычный ритуал, как бы помогающий сказать: «Я рядом. Я все еще готов как минимум выслушать тебя». Сан-Ву сделал над собой видимое усилие, раздумывая, с чего начать. Однако Али был быстрее: — Послушай, я уверен, нам обоим есть, что сказать. Но я устал. Можем мы сейчас просто полежать, а потом поговорить, хорошо? Сан-Ву медленно кивнул, обдумывая его слова, и отодвинулся к стене, приглашающе поднимая плед. Без лишних слов Али улегся на узком матрасе и укрыл их обоих покрывалом. Первые минуты они смотрели друг другу в глаза и явно не представляли, что делать дальше. Хотелось, коснуться, подвинуться ближе, но Сан-Ву одолевали страхи и вина, а Али, если честно, просто был сильно смущен. Наконец, он подался вперед, поцеловал Сан-Ву в лоб и притянул в самые осторожные объятья, на которые только были способны руки рабочего. Они повозились пару минут, устраиваясь удобнее и переплетаясь конечностями. Сан-Ву чувствовал, как расслабляется его тело, будто тиски, душившие его последние несколько дней, начали понемногу ослабевать: было ужасно приятно ощущать тяжесть Али на своих руках и его искреннее человеческое тепло. Они поговорят, и он обязательно скажет Али всю правду. А пока Сан-Ву бросил взгляд в окно напротив и зарылся носом в мягкие кудри на макушке. Он увидел, как из-за туч показались первые лучи солнца. Занимался рассвет.