Сердце твое двулико

Каз давно перестал считать дни с момента отъезда Оцелота. Сначала он беспокоился, сомневался, искал врагов, подозревал всех и вся, а потом вдруг понял, что Оцелот не сможет сбежать навсегда — на Кипре по-прежнему лежал в коме Снейк, а в руках самого Каза находилась большая часть ресурсов и денежных средств из тех, что они смогли спасти после разрушения MSF или были накоплены ими заново. Поэтому все, что сейчас оставалось Казу, — это упорно работать и так же упорно ждать. Медленно подступала зима. Единственным ее отличием здесь от любого другого времени года были лишь немного участившиеся дожди и упавшая на пару градусов температура воздуха. Впрочем, работы стало как будто даже больше — разведка докладывала о повышенной активности группировок разной степени легальности, да и заказы сыпались на них со всех сторон. Разумеется, ничего слишком серьезного им доверять не хотели (Каз прекрасно понимал, что причина как всегда была во «временно отсутствующем» Боссе), однако и мелочевкой удавалось неплохо набить карманы. Накануне Рождества Каз получил короткую шифрованную записку: «Возвращаюсь с новостями». Довольно удивительно, что Оцелот вообще соизволил сообщить об этом, а не просто заявился на базу, сделав вид, что все идет как обычно. Каз чувствовал, как внутри него закипает странный иррациональный гнев, и не мог понять, в чем причина. Оцелот не в первый (да и наверняка не в последний) раз делал что-нибудь эдакое, не поставив никого в известность — будто кошка из старой детской сказки, которая любила гулять сама по себе. Злиться на него за это было глупо и совершенно бессмысленно, однако Каз порой совершенно не желал слушать голос разума. А потом всегда за это расплачивался. * Едва Оцелот сошел с корабля, то тут же оказался в крепких дружеских руках, пожимающих ему горло... Ну, или так изначально планировалось (наконец прописать Оцелоту по ебалу), однако сейчас Каз мог лишь отупело стоять на месте и смотреть на идущего к нему по трапу человека. За полгода своего отсутствия Оцелот оброс еще сильнее, опустил небольшую бородку и блядские, да, совершенно блядские усы, перестав напоминать самого себя. И если раньше желание дать ему по виду лет пятьдесят казались грубым ругательством, то теперь их скорее можно было принять за неловкий комплимент этому почетному советскому пенсионеру. Светлые волосы издалека казались полностью седыми, и Каз невольно порадовался, что от старой солдатской стрижки «ежиком» не осталось и следа, иначе он не ручался бы за себя и свои действия. К счастью, и так довольно колоритный образ Оцелота не дополняли его излюбленные сапоги со шпорами или кашемировый шарф. Единственная вольность, которую он себе позволил, — уже перед самым прибытием надеть плотные красные перчатки, которые ярким пятном выделялись на фоне окружающей туманной серости. Глядя на неторопливо идущего к нему Оцелота, Каз непроизвольно пощелкал пальцами, вспоминая недавно заученную на русском фразу, открыл рот, тут же закрыл его, взглянул на бумажку с подсказкой и, затолкав ее поглубже в карман, произнес: — Кхм, как его там… О, точно. S lyogkim parom, Оцелот. Но не то чтобы я на самом деле рад твоему возвращению. Оцелот подвис на пару секунд, осознавая, что именно сказал Каз, и рассмеялся, неловко прикрывая рот рукой в той самой красной перчатке. — Боже, Миллер, ты немного поспешил с этим приветствием. — Заметив недоумевающий и даже немного обиженный взгляд Каза, он пояснил: — Так говорят людям, когда они выходят из бани или горячей ванны. Не знаю, кто тебя надоумил, но он явно решил хорошенько постебаться над тобой. Каз поджал губы и, не вытаскивая руку из кармана, яростно смял спрятанный листок. — Приводи себя в порядок и приходи в мой кабинет на базе. Там и поговорим. * Их разговор планировал затянуться. Первые полчаса ожидания Каз нетерпеливо мерил шагами кабинет, поглядывая то на часы, то на ящик стола, в котором лежала так и не убранная бутылка водки, то на пистолет. Еще через полчаса вариант с пистолетом и водкой (принимать в любой последовательности, но не перебарщивать) начал казаться ему не таким уж и плохим. Спустя полтора часа изматывающего ожидания Каз не выдержал и, усевшись за стол, взвалил на него ноги. На пол свалились какие-то бумаги — впрочем, все важное перед приходом Оцелота он уже разобрал, так что об уничтожении черновиков и старых переписок Каз совершенно не беспокоился. Даже своего потраченного времени ему было не жаль, ведь он и так за эти полгода проебал его с лихвой. Еще два часа погоды не сделают, верно? Когда в дверь вкрадчиво постучали, а затем, не дожидаясь ответа, начали заходить, уже успевший опьянеть Каз выхватил пистолет, снял с предохранителя и без малейшего сомнения навел дуло на запоздавшего гостя. И едва не выстрелил, потому что Оцелот в очередной раз умудрился пиздец как сильно его удивить. Похоже, эти два, а то и три часа (Каз опять сбился со счета) он потратил не на то, чтобы быстро сменить дорожную одежду и отправиться принимать отчеты да раздавать новые задания, а на максимально вдумчивую и продолжительную трату горячей воды (которая между прочим стоит приличных денег). В итоге на пороге кабинета Каза оказался не тот ехидный русский старик, готовый увести у тебя из-под носа последнюю монетку, а гладковыбритый молодой мужчина, впервые за долгое время выглядящий на свой возраст. — Удивлен, да? — ухмыльнулся Оцелот, сразу заметив и наведенный на него пистолет, и пустую рюмку на столе, и потертую фотографию, что лежала изображением вниз. Закрыл входную дверь на замок, подтащил второй стул и уселся напротив Каза. Все это время дуло безотрывно следовало за ним, будто Каз готовился в любой момент выстрелить. — Нет, просто охуел от того, какой ты уебок. — Язык у Каза слегка заплетался, лицо горело от выпитого алкоголя, и ему стоило бы закончить на сегодня эту неловкую встречу, однако он проигнорировал тот слабый голос совести и сказал совсем другое: — И от того, как сильно хочу тебя трахнуть. Улыбка довольного самим собой Оцелота дрогнула и быстро пропала. — Мы не виделись полгода. — Да, — подтвердил Каз и вытащил бутылку — в ней оставалось еще чуть больше половины. Налил полную рюмку, выпил и налил снова. — Будешь? Оцелот не стал тратить время на размышления — ага, после такой-то новости, — сразу перегнулся через стол, взял рюмку и, даже не поморщившись, выпил все залпом. — Похоже, у тебя были тяжелые полгода. — Да и ты не выглядел так, будто у тебя они были легкими. — Каз рассмеялся шутке, которая хорошо звучала лишь у него в голове, и подпер подбородок ладонью. Его потихоньку начала разбирать вина за недавнее нелепое признание, на которое Оцелот явно не хотел реагировать. — Как видишь, я сейчас не в состоянии говорить о делах. Ах, нужно было сразу договариваться на завтра. Оцелот на пару секунд прикрыл глаза, пытаясь то ли избежать взгляда, то ли отговорить себя от принятия спонтанных решений. Пока он думал, Каз успел затолкать в ящики бутылку, рюмку, пистолет и пачку какой-то макулатуры со следами своих сапог, внутрь которой завалилась фотография, вновь разозлиться на себя, успокоиться — и пропустить тот момент, когда Оцелот встал со стула и подошел к нему. Они смотрели друг на друга, как два ошалевших зверя, впервые увидевших мир за пределами клетки, и в итоге первым не выдержал Каз. Протянул руку, ухватился за чуть отросшие на затылке волосы Оцелота и потянул его на себя, целуя одновременно осторожно и жадно. Дыхание обжигало губы, их зубы и языки постоянно сталкивались из-за неудобной позы, и все равно огонь возбуждения медленно разгорался под кожей, несмотря на эту странную неловкость между ними. Каз почувствовал, что ему не хватает воздуха, и отстранился, разжимая пальцы. Это было странно. Он облизнул губы, глядя на Оцелота — тот не торопился выпрямляться, лишь оперся рукой о стол, продолжая смотреть в ответ. Насмешливый прищур серых глаз, прямая линия носа, изгиб плотно сжатых губ, едва заметный румянец на скулах — все было так, как привык представлять себе Каз. Отчего-то вдруг подумалось, что еще немного — и они смогут заглянуть друг другу в мысли. Было ли это одержимостью? Влюбленностью? — Я хочу тебя трахнуть, — произнес Каз шепотом. Оцелот улыбнулся ему и наклонился чуть ниже. — Какой же ты, сука, красивый. * В попытке не глядя добраться до той части комнаты, которую Каз иногда гордо называл спальней, они сбили на пол стул, подставку для безделушек, несколько раз задели плечами и спиной стены и даже споткнулись о ножку самой кровати. Все это время они продолжали целоваться, бросив на полпути попытку снять хотя бы часть одежды. Они хотели побыстрее разобраться с этим навязчивым возбуждением и шумом крови в голове, и ничего удобнее совместной дрочки мир еще не придумал. Уронив Оцелота на кровать, Каз навис над ним, желая поближе рассмотреть дрожащие светлые ресницы и его расслабленное выражение лица. Перенеся вес на вторую руку, мягко коснулся пальцами щеки, подбородка, шеи и, поддавшись сиюминутному желанию, заставил Оцелота повернуть голову набок — так, чтобы можно было взглянуть на его профиль. В таком же ракурсе Оцелота сняли на той фотографии (Каз пообещал себе обязательно сжечь ее к чертям, потому что оригинал оказался намного лучше всего, что только можно было вообразить). Снова поцеловав Оцелота, Каз притерся пахом к его паху и, приспустив штаны и белье, обхватил свободной рукой их возбужденные члены. После пары размеренных движений он почувствовал, как немилосердно сильно дрожит другая рука, та, которой он опирался о кровать, поэтому все-таки сменил позу и улегся на бок, вжимаясь лбом в плечо Оцелота. Каз был ужасно благодарен, что Оцелот никак не комментирует эту постыдную попытку подрочить и лишь аккуратно направляет его руку, чтобы им обоим было хорошо. Он застонал, вслушиваясь в обжигающий его макушку шепот, и кончил первым, чувствуя, как тело быстро охватывает истома. Оцелот кончил за ним следом и перевернулся на спину, чтобы прийти в себя. А потом, чуть меньше минуты спустя, вдруг негромко рассмеялся и повернулся обратно. — С Рождеством тебя, Каз. — С каким еще… — Каз бросил взгляд на настенные часы, неторопливо отсчитывавшие время, вспомнил, какой сегодня день, и подавился собственным вопросом. — Ах, блядь. И тебя, это, с Рождеством. Адам. (Это определенно был самый тупой — и самый горячий — подарок на Рождество из всех, что он получал.)