Дождь трупов

       Иногда останавливаешься и позволяешь себе задуматься о том, что же осталось за плечами. Что посетило жизнь, наложило на ней свой неизгладимый отпечаток и кануло в неизвестность, изменив при этом первоначальный порядок вещей. Наши жизни паразительно простые и схожие между собой, одинаково неинтересные и такие ровные, если бы не одно простое «но» в виде уникальных событий, поступков и принятых решений. Выбор формирует путь, решение исключает из уравнения распутье, а неприятные непредвиденные обстоятельства… Что с нашими жизнями делают они? Сложно о таком размышлять в целом, ещё сложнее рассматривать каждый травмирующий опыт в частности, и совсем уж дико для нас — искать в трагедии положительные аспекты. Мало кто пытается, даже самые сильные и воспитавшие себя самостоятельно от и до порой упускают такой важный момент. Трагедии формируют нас жестокими и изощрёнными способами, но… кто мы без них?

***

       Усталый вздох звучит в тишине просторного кабинета, перекликается с отдалёнными звуками кипящего офиса и бегом машин далеко под ногами. Начищенные чёрные туфли отражают блики огромных панорамных окон, а в таких же чёрных глазах отливают звёзды. Напряжённые руки спрятаны в карманах брюк, и эта поза — какое-то избитое клише всех богачей. Пожалуй, первое, что приходит в голову, когда говоришь о владельце успешной фирмы — это альфа в дизайнерском костюме, стоящий в своём кабинете прямо у тех самых огромных панорамных окон, и руки обязательно покоятся в кармана брюк, пока он устало и молча созерцает раскинувшийся под ногами город. Чимин усмехнулся бы, хватай у него на это сил и желания, вот только он не альфа. Вот так просто сбиваются горизонты и образ успешного бизнесмена в голове сменяется скептичностью и, возможно, насмешкой. Омеги редко добиваются высот.        Чимин отходит от окна, напоследок скользя взглядом по глубокому синему небу и недосягаемым звёздам — не его, не для него, даже не вопреки ему. Уныло, неприятно, но всё ещё факт.       Тишину кабинета рвёт мелодия входящего звонка.        — Да, — бесцветно говорит в прижатую к уху трубку. Не нужно вслушиваться в тараторящий голос секретаря, чтобы из быстрых взволнованных слов выудить то, что и так очевидно в столь поздний час. У Пака посетитель, и встреча эта вряд ли доставит много удовольствия, как и большинство других. Чимин устало прикрывает неприятно сухие к концу дня глаза и трёт пальцами переносицу, не успевая даже дослушать тираду омеги из приёмной, потому что острый слух улавливает тяжёлые размашистые шаги и дверь очень скоро распахивается, являя молодому начальнику никого иного как Чхве Ынсу, он же один из партнёров по перевозкам.        — Вечер добрый, — с деланым дружелюбием мужчина по-свойски проходит в кабинет, стуча по тёмному мрамору каблуками таких же дорогих туфель. Чимин натягвает маску холодного безразличия на лицо — от одного вида трясущихся при каждом движении щёк на круглом лице и тоненьких усиков над верхней губой к горлу подступает ком, но это ещё только начало. Чимин не презирает людей за внешний вид, а дьявол и правда кроется в деталях.        — Здравствуйте, — сдержанно приветствует омега, присаживаясь на край своего стола. Следует предложить переместиться за стол, но альфа вряд ли сядет, а Чимин не горит желанием разговаривать с ним и особенно диктовать свои условия, когда сам находится сильно ниже, а собеседник нависает сверху.        — Ну и что надумал насчёт доли? — Ынсу сразу же приступает к насущному, параллельно наливая себе воду в приземистый гранёный стакан.        — Всё так же, — спокойно заявляет Чимин, — пятьдесят на пятьдесят.        Мужчина делает большой глоток, стирает потёкшие по подбородку капли тыльной стороной ладони и хрипло посмеивается, медленно подходит к своему деловому партнёру.        — Что за категоричность, Пак? — всё ещё с отголосками притворного дружелюбия спрашивает он. — Таким, как ты, следует быть более сговорчивыми, более… гибкими, если ты понимаешь, о чём я.        Неловкое напряжение селится в комнате, а между направленными друг на друга глазами устанавливается незримый и полный взаимной неприязни контакт. Чимин беззвучно вздыхает, очень умело удерживая собственное достоинство в руках, потому что ситуация из разряда неприятных переходит в противные, когда до носа начинает доходить запах пота и тяжёлого парфюма, вместе с совершенно бесцветными для равнодушного омеги феромонами. Благо запах имеет особое действие только на истинных. Альфа подходит ближе, а Чимин стойко выдерживает его взгляд, проглатывает мерзкие намёки и насмешки, и решает полностью стоять на своём, при этом нащупывая маленькую кнопку в правом кармане брюк.        — Как более опытный в таких делах человек, я всё равно прошу не так уж и много, Пак, — мужчина останавливается так близко, что его сильно выпирающий живот остаётся в паре сантиметров от приподнятого колена. — Семьдесят на тридцать — это выгодно для нас обоих.        — В чём же моя выгода? — холодно уточняет омега, чуть сужая глаза.        — Твоя выгода хотя бы в том, что ты получаешь такого опытного партнёра, — на конце фразы его губы чуть кривятся в неприятный усмешке, и Чимин ещё раз громко вздыхает, абсолютно не желая слышать очередные намёки на то, что омеги только с партнёрами и существуют.        — Я занимаюсь доставкой и всей морокой с погрузкой, — спокойно подмечает Пак, — увы, вашего опыта будет недостаточно, чтобы увеличить долю.        Лицо напротив вздрагивает, широкая грудь раздувается, когда лёгкие наполняет воздух, чтобы альфа мог громогласно и злобно изречь:        — Ты что о себе возомнил, щенок?        Всё мало мальски выстроенное притворное дружелюбие между ними схлопывается в один миг. Чимин сжимает губы в тонкую линию, понимая, что терпение его под конец тяжелого дня слишком быстро приходит в негодность, и потому…        — Пятьдесят на пятьдесят, или проваливайте, — он ставит точку, но до мужчины не сразу доходит. Лицо краснеет, глаза наливаются кровью точно у разгорячённого быка, и взгялд становится ожесточённым, опасным.        — Ты мне условия диктуешь, сука? — он грозно выплёвывает в лицо, и Чимин упорно выдерживает это, но всё равно неосознанно отклонятся назад, стремясь избежать потенциальную опасность. В кабинете камеры, прямо за дверью охрана, а в кармане кнопка для экстренной вызова помощи, но безопасно Чимин всё равно себя до конца не ощущает. — Ты мало того что лезешь, куда омегам лезть не следует, так ещё и пытаешься строить меня?!        Чимин упорно молчит, топя внутри тупую и такую бестолковую сейчас ярость. Нет смысла сыпать оскорблениями в ответ, как нет и смысла что-то кому-то доказывать словами. Человек перед ним не похож на того, кто способен услышать.        Альфа ещё с минуту пытается испепелить глазами, яростно дышит раздутыми до предела ноздрями, а потом взгляд его падает вниз, и у Чимина окончательно плывёт перед глазами от осознания того, что сейчас произойдёт.        — Кто разрешил тебе прятать ошейник, тварь? — грубо бросает мужчина, резко дёргая за ворот белой рубашки, рывком растёгивая верхнюю пуговицу. Серебряный ошейник блестит в свете электрических ламп. Последнее, что видит Чимин перед глазами — приблизившееся разъярённое лицо, а после пальцы давят на кнопку в кармане, и двери в кабинет распахиваются буквально через секунду. Охрана влетает в комнату, тут же отдирая посетителя от Пака и с заломленными руками уводя его прочь.        До ушей ещё долго доносятся проклятья, но Чимин не слушает, только собирает бумаги на столе чуть дрожащими руками, тянется за стаканом воды, но брезгливо отставляет его в раковину, замечая следы чужих потных пальцев на стекле. На последок он застёгивает верхние пуговицы перед зеркалом и отдёргивает рубашку вниз, придавая ей опрятный вид.        — Господин Пак, — взволнованный голос секретаря окликает, когда Чимин быстрым шагом покидает офис, — господин, вам… мне попросить охрану сопроводить вас до дома?        Чимин останавливается, сдержанно вздыхает и бросает через плечо:        — Я сам в силах о себе позаботься. Спасибо.        Возможно, именно сегодня его беспросветная гордость погубит его снова.

***

      Зависимость развивается не от хорошей жизни и далеко не у счастливых людей. И если ещё остаются такие, кто осушают бутылки одну за другой в поисках веселья и расслабления, Чонгук точно не из их числа. Пожалуй, каждый скажет, что он просто придурок. Бездельник, пустышка, страдалец — просто придумывает проблемы из ничего, потому как настоящих ещё не доводилось видеть. Кто не переживал неудачи на работе? Кто не страдал от неразделенной любви? Кто не жаловался на крайне скверное отношение судьбы к себе в конце концов? Чонгук тоже этим букетом не обделён, но, кажется, страдает чуть больше нужного, упорно пряча свою тонкую душевную организацию за улыбкой и шутками, а сверху при том, само собой, поливая алкоголем. Над такими, как правило, снисходительно посмеиваются и делают самое неприятное из возможного — обесценивают их, по всеобщим меркам, крошечные проблемы, вовсе не помогают забраться в себя ещё глубже и хотя бы попытаться понять — в масштабах каждого человека не может быть маленьких и совсем не значимых проблем.       Чонгук выпивает залпом добрую половину бутылки колы, щедро залитую ромом так, что сладость газировки едва ли ощущается, а внутри всё так же неприятно скребёт — он уже в который раз конкретно так проёбывается, и это уже настолько заезжанное для его жизни клише, что хочется угрюмо заплакать и каким-то неведомым образом вырезать воспоминания о сегодняшнем дне у себя из головы. И дело вовсе не в том, что Чонгуку систематически не везёт, дело, кажется, в его тотальной никчёмности в любого рода деятельности, и, в первую очередь, в профессиональной сфере. И тут уже, если говорить по правде, посредственных полицейских уйма, но вот тех, кто всю жизнь считают что-то своим призванием, а затем идут в профессию и проваливаются по всем фронтам… таких еще стоит поискать, и благо нашёлся один несчастный Чон Чонгук, у которого карьера полицейского не заладилась ещё до её начала.       Так или иначе, концов уже не найти, но Чонгук всё более склоняется к версии, что его в детстве слишком перехвалили, иначе как объяснить тот факт, что в полицейскую академию он шёл с чёткой уверенностью в силе своих способностей, а на деле стал всеобщими посмешищем, специализирующимся на выдумывании преступлений, которых никогда и не существовало. За примером далеко ходить не надо. Буквально сегодня, встретив в участке маленькую худощавую бабулю, заявившую о потере кошелька, этот самый Чон Чонгук выступил доблестным слушателем задушевных историй о дочери-наркоманке и вопиющем невежестве последней, а позже всё тот же Чон Чонгук стал человеком, уговорившим женщину написать заявление о краже, пообещал достать ордер на арест той злостной преступницы, поднял на уши целый отдел, а позже отхватил очередной выговор от начальника, потому что женщина эта приходила уже не в первый раз, и кошелёк её снова украл никто иной как порванный карман пальто. Может быть, Чонгук и правда бездарь, но факта это никак не меняет — он был на все сто уверен, что правильно разгадал преступление, пока не увидел злополучный кошелёк своими глазами. А там уже и осознание очередного провала, и страшный стыд, который уже настолько привычен, что нет необходимости и краснеть. Вот только выпить после всего этого хочется просто нещадно, потому что Чонгук не идиот и свою оплошность всегда осознаёт, и расстраивается больше не из-за того, что снова ввёл в заблуждение целый отдел. Чонгуку слишком страшно осознавать, насколько он, чёрт возьми, безнадёжен.       — Забей, чувак, кому-то просто не дано, — по-доброму посмеиваются коллеги — те немногие, что ещё не отчаялись и не бросили это неблагодарное занятие — выпивать с приятелем после всё так же неудачной смены и смотреть на его извечно кислое лицо.       А Чонгук и молчит. Что ему говорить? Абсолютно нечего, вот и тупит уже порядком окосевшее лицо, и продолжает делать большие глотки из бутыли.       — Будешь штрафы выписывать, чем не работа? Что ты привязался к этому раскрытию преступлений…       — Вы сейчас допиздитесь, — подаёт голос Чон, — я нашлю на вас неудачу, и всех нас упекут за распитие на улице, — угрожает альфа, для усиления комичности ситуации отпивая свой коктейль из горла и параллельно похлопывая по карману джинсов, где лежит полицейское удостоверение.       — Ой, да пошёл ты! — отмахиваются друзья и тут же, в лучших традициях любых нелепых ситуаций, происходит то, что происходит.       Пустую тёмную дорогу с одной единственной полосой озаряет свет фар, прилично выпившие доблестные блюстители порядка щурятся от слепящего света и нескладным хором изрекают своё ожидаемое «какого хрена, блять?», потому что ну правда, какого хрена? Они знают об этом странном ответвлении от основной дороги, ведущей к частному сектору, потому что облюбовали его уже давно, за пару лет привыкнув к тому, что машины здесь проезжают с такой завидной редкостью, что они могли бы распивать тут ром в полицейской форме и размахивать фонариками, имитируя мигалки служебной машины — за густой порослью деревьев никто их в жизни не увидит. Может быть, Чонгук и правда обладает способностью насылать на себя любимого и ближних своих беду, потому что уже через пару секунд чья-то начищенная чёрная машина едва не врезается в стоящих прямо на дороге альф, и совершенно жутко тормозит, не подавая сигнала расступиться, что только раззадоривает очевидно не трезвую группу.       — Что за чёрт? — изрекает едва не плачущий от яркого света Чонгук, абсолютно не заботясь о том, что в руке мнётся бумажный стаканчик и намешаный на глаз коктейль уже льётся на асфальт под недовольный возглас просившего добавки товарища.       — Ни разу в жизни тут никто не проезжал, — замечает тот самый товарищ, забирая у Чона свою порцию. — Похож на маньяка, да, Чонгук?       Двое полицейских начинают истерично смеяться, едва не сгибаясь пополам, а Чонгук только раздражённо закатывает глаза, в одно мгновение переключая своё напрочь рассеянное внимание с загадочной машины на смеющихся приятелей, а потом делая последнее, что вообще следовало в такой ситуации делать — опирается бедром о чистейший капот машины, вовсе не осознавая, что за этим может и должно последовать. Сильно кружится голова и на всё происходящее вокруг настолько сильно наплевать, что Чонгук готов сейчас запрыгнуть на крышу этой самой дорогущей тачки. В эту же секунду у сидящего за рулём Чимина начинает нервно подёргиваться глаз.       Омега порывисто выдыхает, видя перед глазами чужую задницу, но кипит сейчас даже не из-за такой вопиющей наглости. Он видел, что за ним увязалось два внедорожника, и преследуют они его от самой парковки офиса. Пак оттого и свернул на незнакомую пустынную дорогу, надеясь, что это всего лишь его паранойя и никто за ним не следит, но не вышло — машины проследовали за ним, и это уже веский повод занервничать.       Всё это длится не больше минуты, и времени вполне хватает для того, чтобы Чимин пошёл на решительные действия — сигналить тут бесполезно, давить людей тоже не особо хочется, потому Пак рывком открывает дверь и выходит на улицу, краем глаза замечая чуть мерцающий вдалеке свет приближающихся фар.       — Ушли с дороги, — твёрдо бросает омега, заставляя всё ещё гогочущих парней заткнуться и посмотреть на себя. — Быстро.       Он подходит ближе, строго глядя альфам в, как он и предполагал, абсолютно пьяные и ничего не соображающие глаза, и это, как и следовало ожидать, вовсе не срабатывает.       — Эй, детка, потише, — звучит в ответ, и Чимину великодушно протягивают сразу два бумажных стаканчика, совершенно невыносимо улыбаясь и подходя ближе. Ещё одна ненавистная проблема для любого омеги — твою принадлежность в одно мгновение определеяют по запаху и отношение сразу же начинает меняться. Подойди к ним сейчас альфа, разговор бы даже не начался. И такая ситуация, на самом деле, могла создать проблем, не буть Чимин собой. Позади уже слышится мягкий гул подъезжающей машины, и Пак не намерен сталкиваться с опасными людьми из-за такой нелепости.       Чужая загребущая ладонь ненавязчиво тянется к его плечу, наглые улыбки достигают каких-то безумных размеров, и Чимин делает то эффективное, что обязательно поможет ему прямо сейчас.       — Я сказал, ушли с дороги, — раздаётся громче прежнего, а сразу же после следует агрессивное шипение, клыки блестят в свете фар, омега перехватывает потянувшуюся к нему руку и отмахивает от себя с такой силой, что альфа едва ли не валится на асфальт.       — Вампир, твою мать! — только и может выпалить несчастный, когда роняет свой помятый стакан и пятится назад, заглянув в расширенные до размеров радужки зрачки. Двое из этой неудачливой компании, что стояли дальше от машины, тут же срываются с места и неуклюже уносятся в лес, оглядываясь через плечо. Чимин громко дышит полной грудью, провожая их спины и только потом резко поворачивается, слыша дрожь ещё одного тела у себя за спиной.       Вампиров уже нельзя было назвать редкостью в этом мире. Сначала, когда эксперименты над людьми только начали проводиться и стали появляться первые люди с синтетическим вирусом, дававшим им поразительный иммунитет к огромному количеству заболеваний, было дико и страшно. Вампирами их тогда прозвали за побочный эффект, даваший очевидное сходство с мифическими тварями — жажду крови и большую физическую силу. Вот только вампиры эти не спали в гробах и не жили вечно — они лишь были жертвами непродуманного до конца эксперимента. Было жутко, когда такие люди из испытательных центров попали в общество и появились случаи нападений на улицах и передачи вируса через кровь. Конечно, теперь всё это более или мнее урегулировалось — вампиры носят опознавательные ошейники, за передачу вируса введено пожизненное заключение, и те несчастные мало мальски начали становиться такими же членами общества, вот только… Сколько бы лет не прошло, люди никогда не перестанут остро регировать на чёрные глаза и клыки, на животное шипение и пугающую силу, заключённую в их руках.       Так что нельзя винить Чонгука за то оцепенение, в которое он не по своей воле впал, как нельзя винить и за то, что этот несчастный альфа едва не залез на капот чужой машины, воочию увидев довольно грозного вампира прямо перед собой. Он полицейский и встречал многое, но это действительно похлеще всего остального, нельзя отрицать.       — Проваливай с дороги, — с расстановкой проговаривает омега, и его высокий голос тоже отдаёт чем-то свистящим, словно он всё ещё не сдерживает свою агрессию и вот-вот снова обнажит клыки. Звук шин оглушает чувствительный слух, хлопают двери, вампир медленно возвращает себе человеческие глаза и безуспешно пытается совладать со звериной натурой, чтобы не разорвать несносного альфу на месте, потому что чёртов придурок так и не собирается слезать с его машины и никак не даёт уехать прочь. Чимин буквально держит себя от того, чтобы не свернуть этому идиоту шею здесь и сейчас, потому что краем глаза уже видит приближающиеся грузные фигуры. Уже поздно пытаться бежать, и Чимин просто собирается отступить и сначала разобраться с людьми Ынсу, а потом уже с этим незнакомцем, если тот сам не умрёт от страха, но тот умудряется выкинуть нечто ещё более шокирующее и неожиданное. Чонгук медленно освобождается от оцепенения и, кажется, в одно мгновение трезвеет, пока смотрит в эти тёмно-карие глаза, пока смотрит на скрывающие клыки пухлые губы и… узнаёт их.       — Чимин?.. — одними губами шепчет альфа, совершенно запрещая себе моргать, потому что кажется, это видение сейчас же рассеется и отдаленно знакомый омега перед ним исчезнет как лишённый деталей сон.       Чимин непонимающе сводит брови. Между глазами налаживается нерушимый контакт, и тут оба смотрят вопросительно, только один, к тому же, абсолютно неверяще, а другой с явным непониманием. Грубый голос откуда-то со стороны разрывает возникшее между ними нечто.       — Эй, Пак. Не хочешь и нам время уделить?       Омега словно выходит из транса, в котором пытался хоть как-нибудь вспоминать черноволосого альфу с кучей проколов на коже и выглядывающими из-под одежды тату. Может быть, черты лица отдалённо знакомы, но не более того. Он мог просто увидеть этого человека на улице и так же благополучно забыть. Омега качает головой, моргает и поворачивается к подходящим ближе альфам.       Чонгук, кажется, и правда в одно мгновение протрезвел, всё так же продолжая пялиться на явно сконфуженного Чимина, которого он видел в последний раз восемь долгих лет назад, он отчётливо помнит, как, где и когда, помнит при каких обстоятельствах, помнит каждую свою эмоцию в тот злополучный дождливый день, вот только в это настолько сложно поверить, что Чонгук находится в абсолютном ступоре. Не может судьба над ним настолько насмехаться, что бы этот человек напротив оказался именно тем самым омегой. Не может…       — Ты их знаешь? — тихо спрашивает альфа, едва выходя из полного оцепенения и обращая внимание на волнение, промелькнувшее на этом знакомом от и до лице.       — Знаю ли я своих недоброжелателей? — уязвлённо спрашивает Чимин, уже было делая шаг от этого странного альфы, чтобы разобраться с проблемой посерьёзнее, но тот останавливает, хвататет за запястье, чем окончательно выбивает из колеи.       — Постой, — просит Чонгук, — я могу помочь.       Чимин недоверчиво хмурится, но позволяет ему пройти вперёд. Это скорее из безразличия — может быть, пока они будут избивать придурка, он успеет уехать? Вот только, ожидаемой расправы не происходит. Альфа подходит к ним, говорит, затем достает что-то из кармана джинсов. Деньги — думает Чимин, хоть этот альфа и вовсе не похож на того, кто способен откупиться от людей Ынсу, а потом происходит странное — мужчины кивают и садятся обратно в машины. Чимин удивлённо ведёт бровью, когда довольный донельзя парень вальяжно идёт обратно в свете удаляющихся фар.       — Что ты им сказал? — хмуро бросает омега, уже открывая дверь машины.       — Да так, — самодовольно усмехается парень, — решили вопрос, как альфы с альфами. Я всегда к твоим услугам, детка, если нужно…       Он не успевает договорить, Чимин с размаху бьёт кулаком в лицо, и бьёт так, что нос мерзко хрустит, и из него тут же начинает литься кровь. Альфа отшатывается от неожиданности и запинается о свои же массивные ботинки, падает на асфальт, совсем не торопясь подниматься. Чимин равнодушно открывает дверь и уже садится в салон, когда до слуха долетает спокойное и ровное:       — Если я настолько сильно изменился, дам подсказку…       Чимин видит его залитое кровью лицо в зеркале. Омега впервые замечает у себя настолько испуганный взгляд. И это мерзкое чувство всё так же не покидает, словно он всё же когда-то встречал этого альфу…       — Меня зовут Чонгук.       Всё тело пробивает яркий импульс, омега в последний раз испуганно расширяет глаза и тут же захлопывает дверь, запрещая себе смотреть на лежащего на асфальте парня, запрещая себе верить в услышанное, запрещая осознавать добравшийся до рецепторов аромат… Омега заводит двигатель дрожащей рукой и быстро уезжает прочь по тёмной дороге.       Он ощутил его запах, и было бы проще в миллион раз, ощути он запах своего истинного сейчас впервые, но… Чимин до крови кусает губы и отчаянно сжимает руль — он знает этот аромат наизусть, он слышал его восемь лет назал в последний раз. Чонгук пах для него и только для него, и это всегда был запах спокойствия и уюта, запах дома и счастья. Чимин тогда толковал его именно так, а теперь просто крошится под грузом мыслей и воспоминаний. Это не может быть Чон Чонгук. Это просто не может быть тот самый Чонгук. Только не сейчас, только не теперь. Чимин надеялся, что распрощался с ним навсегда, как с прошлым, от которого пытается откреститься каждый чёртов день своей жизни. Как прошлое, от которого невозможно оторваться ни при каком раскладе.

***

Emily Jane White — Pallid Eyes

      Ночь стелется по горящему огнями городу, мутный воздух напоминает толщу воды. Чернота обхватывает стройный силуэт, огни города едва пробиваются сквозь густой крупный снег. Белые хлопья несутся навстречу, управляемые промозглым ветром. Белизна укрывает крыши врезающихся в небо домов. Видимость падает, мёрзнет тело и руки неприятно коченеют, сжимая пластиковые ручки. Он смотрит на сияние далёких звёзд — это огни просторных комнат в небоскрёбах напротив. Сколько из них заняты тенями некогда людей?       Он стоит на самом краю крыши, промозглый ветер рваными шагами гуляет в его волосах, луна ласкает кожу расслабленного лица. Он раскидывает руки в стороны, ловя всем телом незримый произвол. Ощущение собственной значимости бьёт по рёбрам вместо сердца — им движет желание изменить обезумевший ход вещей. Невесомые руки ласкают лицо лучами лунного света, прикосновения сквозят в холодном ветре, срывающем с человека спесь. Он безраздельно честен и открыт пред голосом своего ясного рассудка. Он видит свою благую цель.       Город под ногами живёт своим неизлечимым пороком, по улицам безнаказанно шествует смерть. Она распахивает клыкастую пасть, сливается в одно зияющее нечто из сотен уродливых ртов. Он громко вдыхает полной грудью грязный воздух и слышит запах крови, тянущийся с их губ. Вода растворяет остатки трупов, кровь, застывшая на зубах, бежит вверх тёмными струйками. Их чужеродные пасти уродуют хрупкий человеческий мир. Их глаза рождены противниками верного хода вещей.       Он падает с фасада, спасаясь от пьяного головокружения, ноги не слушают, всё тело сильно ведёт. Колени отзываются яркой болью от удара о шершавую поверхность, перед глазами его рук дело, его шанс всё изменить. Жертва этому миру в пластиковом контейнере, жертва великая — очищающая кровь. В бордовой глади отражается его рассечённое праведным намерением лицо. Рука скользит по пластикового кайме, хочет окунуться в охлаждённую кровь и поднять со дна густую мякоть — раздробленное мясо, кости и связки. Под безупречным зеркалом кроется человеческое нутро.       Крепкие руки несут контейнер к фасаду крыши, они сильным взмахом выплёскивают раздробленные останки на оживлённую улицу города, который ещё можно спасти. Облако алой жидкости замирает в мутном воздухе ночного города, мерцает в огнях, пока убийца, возомнивший себя праведником, запоминает каждую каплю. Алые потоки устремляются в пропасть, съедая густой снег на своём пути, растапливая девственную чистоту. На землю рушится осквернённый алый снег. Капли крови замерзают на лету, они рассекут кожу тех, кому упадут на лица острыми гранями. Каждая микрочастица этой зловонной жидкости — частица человека, которого он вчера во имя правого дела убил, которого разорвал на куски голодным жестоким зверем, которого уложил в измельчитель по кускам.       Останки рушатся на эту грешную землю морским снегом. В толще солёной океанической воды парят частицы умершей выше жизни. Те, что обитают в глубинах, ловят трупный дождь разинутыми ртами. Кровь брызжет на шагающих внизу людей и тварей. Монстры тут же обнажают свои клыки. Он заворожённо смотрит за тем, как быстро вспыхивает их чудовищное нутро, как глаза наливаются отравленной кровью и сверкают в ночи клыки.       Он срывается со своего пьедестала уже во второй раз, так же падает, точно сражённый головокружением. Он бежит прочь, скрывая дрожь ладоней в карманах пальто. Он вершит правосудие вездесущей судьбы, он возрождает вечный порядок вещей, он своими руками распахивает зубастые пасти тем тварям, что живут около людей. Он спасает от падения этот прогнивший до основания мир.       Алые капли впитываются в асфальт, сохнут на коже людей и возбуждённых вампиров. В толще тёмной воды медленно парит морской снег.