Дождь трупов

      За время, проведённое в лечебнице, Тэхён как будто молодеет, и это к сожалению, не комплимент в его сторону. Чонгук приходит часто, но всё равно замечает это медленное и, кажется, такое необратимое изменение. Некогда красивый молодой мужчина всё больше начинает походить на самого себя в подростковом возрасте. У Тэхёна первым делом исчезают щёки, в глаза теперь бросается общая худоба, ключицы, проступающие под однотонными футболками, тонкие руки, чуть синеватые от сеточек вен, узкие бёдра и в целом какое-то бледный прозрачный силуэт. Он много улыбается, кажется, чуть больше горит глазами, но Чонгук не слепой и слишком хорошо видит — за этим мнимым улучшением слёзы, одиночество его заточения и препараты. Тэхён доверчиво работает со специалистами, но Чонгук говорит с врачом и всякий раз слышит одно то же — с его диагнозом на волю не отпускают.         Может быть, это сходство с Тэхёном-подростком всего лишь внешнее, а может быть, Чонгук видит нечто большее, когда смотрит на него теперь. Может быть, это всё было отпечатком его глубокой душевной травмы, и то улучшение, что как будто сопровождало его последние несколько лет, было следствием его самодеятельности, отражением чувства, что ты вырос и всё теперь в твоих руках. В больнице Тэхён снова вернулся к той детской беспомощности, что сверху приправлялось крайне тяжёлым осознанием — свой шанс вырасти он уже упустил.         Может быть, тот расцвет его жизни был следствием присутствия в ней кого-то близкого и безгранично любимого. У Тэхёна всегда был заботливый дядя, близкие друзья, а вот любимый человек — Намджун стал первым и, скорее всего, последним человеком, так крепко забравшимся в душу.         Как бы Чонгук не боялся этого злополучного момента, но всё же решил, что обязан рассказать о Намджуне сам. Ещё до того, как удалось узнать подробности, его причины, если их можно таковыми назвать. Этот разговор было сложно даже представить, но Чонгук отчётливо понимал, что обязан это сделать.         Тэхён в первые минуты совсем ничего не говорил, только плакал, цепляясь пальцами за чонгуков свитер. Плакал громко, навзрыд, лишь по истечении живительного времени выдавив, что догадался ещё раньше, когда Намджун принёс ему труп рыбки с провокационным вопросом. Тогда было сложнее всего, тогда Тэхёну самому пришлось осознавать, что он столько лет доверял всего себя убийце, а со временем и того хуже — пришло понимание, что Намджун ни секунды его не любил.         Тэхён в тот вечер плакал и сбито рассказывал о той встрече  океанариуме, позволяя Чонгуку с огромной тяжестью осознать, насколько сильно и, возможно, неизлечимо болен его друг. Тэхён всё ещё не осознавал тот факт, что с ранних лет был приманкой в руках Сокджина, всё ещё не разграничивал реальность и собственный вымысел, едва ли впустив к себе в голову факт, что Намджун зверски убивал людей. Чонгук не признался ему, что едва ли не прикончил его собственными руками.         Едва ли, потому что в тот вечер он упустил его, выбрав жизнь невинной девушки. Вот только не упустил, а передал в руки другому. Победив своё непомерное желание закончить это собственными руками, Чонгук, возможно впервые решил поступить не импульсивно, а правильно. Когда он поднимался на ту площадку, едва не ставшую местом убийства, в океанариум уже ехала Минджу с группой полицейских. Так Намджун и оказался за решёткой. Может быть, в будущем он перекочует в психиатрическую больницу, об этом Чонгук пока думать не хочет, совершенно отстранившись от дела и отказавшись от всех похвал. Просто переключился, ушёл с головой в другую работу, когда понял, что от любой мысли о Намджуне его тошнит.         — Не хочешь подстричься?         Чонгук тянет руку к его лицу, мягко убирая с глаз слишком длинную чёлку и глядя теперь не просто ласково, но к тому же спокойно. Они сидят у Тэхёна на постели, теперь уже накрытой своим пледом, с подушками, привезёнными из дома, и гирляндой на изголовье. Комната постепенно становится всё более уютной и обжитой и это, на самом деле, так сильно тревожит. Как будто с каждой секундой Тэхён всё стремительнее упускает возможность покинуть это место.         — Думаешь? — улыбается омега, слегка прикусывая свои сухие и бледные губы. Чонгук смотрит на них и предлагает выйти на прогулку. Кажется, Тэхён теперь слишком редко видит солнце.         Они бродят по тихому парку, смотрит на уток в крошечном пруду, на групповую терапию в одной из беседок, любуются цветами, резко вспыхнувшими в эти тёплые весенние дни.         — Я уже так давно не видел Юнги, — вдруг между делом роняет альфа, а в ответ ловит грустный и такой сопереживающий вздох.         — Чонгук… — Тэхён тянется к нему и крепко обнимает, как будто руки его способны передать объятия Юнги. — Он уехал, но обещаю, он очень скоро позвонит тебе, и ты обязательно поймёшь, почему он не сказал тебе раньше.         Это и не нужно, Чонгук понимает моментально — слишком часто слышит о поисках вампира с подпиленными клыками, который причастен к убийству на побережье, где они втроём гуляли в тот самый вечер. Экспертиза позже показала, что смерть наступила в следствии ножевого ранения, а орудие убийства нашли у Намджуна в квартире. Этот факт значительно снизил важность поисков того самого вампира, и Чонгук знал, рано или поздно они просто прекратятся. Это была не единственная причина, почему так тихо и быстро сбежало семейство Чон.         — Чонгук, — первое, что скажет Юнги, однажды всё-таки найдя в себе силы позвонить другу, — прости меня.         Чонгук тогда молчит и тяжело вздыхает. Слова не передадут, как сильно он рад слышать его голос.         — Я не могу сказать тебе, где именно я, но… наверно, тебе достаточно знать другое, — Юнги звучит спокойно, и Чонгук представляет, как он сидит в одном из своих любимых тёплых свитеров, в глубоком мягком кресле, в гостиной их нового дома, в стране, где Юнги всегда мечтал жить. — Я спокоен здесь. Я ничего не боюсь, я постоянно под надзором, но меня тут не осуждают. Знаешь… — он улыбается, — я сейчас подучу язык и снова смогу работать с детьми. Думаю, это самое главное, что нужно знать.         «Конечно», — всё так же молчит Чонгук, а сам едва не плачет. Юнги, кажется, никогда не звучал настолько умиротворённо.         — А может, и не самое, — тихо продолжает омега, может, подбирая слова, а может, просто давя свою безмерно счастливую улыбку. — Чонгук, мы… — снова пауза, во время которой у альфы замирает сердце, — мы с Хосоком прошли процедуры по… ну в общем… Чонгук, мы сможем иметь детей.         Чонгук, признаться, совсем не тот, кто видит огромную ценность в возможности иметь детей. Чонгук возможно, ещё до такого просто не дорос, угробив приличную часть своей жизни на обожание одного единственного человека. Как можно любить кого-то больше него? Как можно впустить в вашу идиллию кого-то ещё? Чонгук ответа на эти вопросы не знает и пока что, признаться, даже не берётся их искать. Так почему глаза на мокром месте и с губ срывается хриплый радостный смех?         — Ты чего? — так же рвано, слегка надломлено смеётся Юнги, пока по щекам бегут слёзы счастья.         — Я так сильно рад за тебя, — роняет Чонгук, глухо и слегка не разборчиво, потому что зажимает рот кулаком, задирает голову, чтобы не расплакаться тоже.         — Спасибо, Чонгук, и… пожалуйста, прости, что уехал, не попрощавшись, — шепчет омега, так сильно мечтая сейчас оказаться рядом с ними, обнять его, говорить это ему вживую.         — Боже, прекрати! Я всё понимаю, правда, — искренне заверяет его Чонгук. — Звони почаще и всё-всё мне рассказывай, ладно?         — Конечно. Люблю тебя.         — И я тебя, Юнги.         До безумия радостно, но всё равно печально под конец. Этого никак не исключить. Чонгук сидит этим утром на балконе, зачем-то курит и смотрит куда-то вдаль, на город где-то головокружительно далеко внутри. Мягко накрапывает дождь, иногда усиливаясь, иногда практически прекращаясь, а Чонгук смотрит на опустевшую улицу. Вид за окном особенно завораживает во время дождя, но не так уж и просто выявить истину — такое время особенно ценно, потому что нет никаких людей. Если только дождь, прозрачные капли, льющиеся с неба. Пугающая роскошь в этом неправильном сломанном мире. Как много судеб растрескалось до этого момента? Как много плохого случилось, чтобы дождь был не алый, а именно такой? Чонгук откладывает телефон, который больше не радует голосом Юнги, и в этом шёпоте дождя вдруг находит себя таким бесконечно одиноким. Два человека, что долгие годы были для него одним из смыслов, так неумолимо отдалялись, словно это какая-то закономерность, словно так и должно быть. Один растворялся в счастливом течении своей новой жизни, другой в своих горестях безвозвратно и так беспомощно тонул.       Чонгук тушит недокуренную сигарету и медленно выдыхает горький дым. Выходит, ему тоже теперь остаётся взяться за главное. За то, что так долго искал, а затем ненавязчиво отстранял от себя, одержимый работой, амбициями своими громкими и проблемами друзей. Друзья, может и не полностью, но так или иначе отстраняются, дела находят своё завершение, преступники оказываются за решёткой, а жизнь, она не чёрная полоса — она разнообразный путь из взлётов и падений. Выходит, вечный здесь только Чимин?  

***

Alec Bendjamin — Older

       Собственная квартира встречает таким привычным теперь теплом. Так сложно вспомнить, хотя бы представить тяжело, что раньше он приходил в пустые комнаты, сам зажигал свет, находился здесь только с самим собой и одиночество прощупывал так явно, но совсем его не страшился. Наверно, просто не понимал. Может быть, был сильнее, чем есть сейчас. Независимый, уверенный в себе и в завтрашнем дне, уравновешенный и, да, бесконечно одинокий. Теперь всё так сильно поменялось, что иногда кажется, совсем не знаешь, что будет завтра, совсем не чувствуешь, чем закончится этот день. Хорошо это или плохо, Чимин пока не понимает, но точно знает, что ничего не собирается менять. Он медленно проходит вглубь и ловит это осознание снова и снова — он уже не представляет, какого это, приходить в пустую квартиру. Какого это, не видеть здесь его, не слышать его дыхания, не ощущать аромат его тела, который снова дарит домашний уют. Не удивительно, что Чонгук пахнет для него именно так. Он всегда был и остаётся для Чимина домом, и если задуматься глубже, можно ответить точно — Чимин отдаст всё, что угодно из своей прошлой жизни ради этого ощущения, ради того, чтобы знать — у тебя есть дом. Дом в том самом широком понимании, не здание, не комната, даже не семья — один единственный человек.         Чимин идёт в гостиную, где уже замечает его макушку. Он сидит на диване. Снова без футболки. Чимин усмехается — его никак не исправить и, кажется, уже совсем не хочется. Пусть делает, что душе угодно, только остаётся рядом. Смысл ведь вовсе не в исправлениях, не в том, чтобы подходить друг другу как пазлы. Чимина приняли любым, очень разным и не всегда приятным, без малейших сомнений приняли и, нет, не покалечили заново. Чонгук лишь продолжил любить его так, как это было в детстве — непосредственно и без вопросов. Это удивительно само по себе. Подумать только, как сильно он его восхищает. Когда Чимин успел так кардинально измениться, чтобы позволять себе так беззастенчиво боготворить? Когда дал право другому человеку главенствовать в своей жизни? Уже не вспомнить момент.         — Привет, — здоровается омега, устало опуская руки.         Чонгук ушёл с головой  в лежащий на одном колене ноутбук. Хочется стереть эту усталость с его лица, а на свою уже как-то плевать. Они одинаково отдаются работе, но у Чонгука это как-то иначе, у Чонгука ярче, страстнее. Чимин хотел бы быть таким же.         Омега мягко улыбается на отрешённый кивок, и уже в который раз делает странное для себя. Этих странностей уже так много, что они скоро перестанут быть таковыми. Просто Чимин теперь такой. Он опускается на колени между его разведённых ног и укладывает голову на свободное бедро. Чонгук отрывается от ноутбука, сначала удивлённо смотрит, а потом так тепло и влюблено улыбается, откладывая всё постороннее, чтобы не изменять себе в обещании некоторое время посвящать исключительно Чимину. Никакой работы, друзей или чего-либо ещё. Иногда должен быть только он.         — Ты чего? — Чонгук опускает ладонь омеге на голову, успокаивающе поглаживает волосы. Эти движения появляются в их жизни постепенно, всё больше завладевает их телами, как будто в касаниях этих непередаваемые откровения и самые искренние импульсы чувств.         — Нельзя? — усмехается Чимин, утыкаясь лицом в изгиб бедра. Он сам себе удивляется, но отказать собственным порывам больше не может. Почему вообще должен? Совсем не хочет оправдывать своё меняющееся поведение. Ведь смог признать наконец — он всего лишь ищет тепла.         — Можно, просто… — Чонгук улыбается, задумчиво разглаживает чёрные пряди. — Просто раньше ты считал что-то подобное унижением для себя, — зачем-то продолжает рассуждать в эту сторону, как будто всё ещё боится. Вдруг он принуждает его к чему-то? Вдруг Чимину всё это не нравится. Хочется, чтобы каждая секунда рядом была им обоим исключительно приятна. Иначе ведь совсем нет смысла.         Чимин шумно вздыхает, а потом поднимает голову и пристально смотрит в глаза. Снизу вверх, уязвлённо, влюблённо. Он больше не боится такой близости по отношению к Чонгуку, потому что это вовсе не унижение. Изначально нельзя было равнять его со всеми, но этого уже не изменить, а Чонгук не берётся осуждать, и потому это самое прошлое просто остаётся позади. Так и должно быть.         Чимин молчит, так же смотрит в глаза, сжимая пальцами ткань тёмных домашних брюк. Внутри больше ничего не дрожит, больше нет злости и страха, внутри только лишь осознание того, что тебя не хотят обидеть. Тебя просто любят.         — Иди сюда, — разрывает эту тишину Чонгук, тянет его за предплечье, помогая забраться на диван.         Чимину плевать на то, что помнутся брюки, на то, какой он нелепый сейчас — абсолютно всё равно. Он просто хочет отбросить всё и насладиться его теплом. Он снова укладывается к нему на колени, поджимая ноги к груди, расслабленно выдыхая усталость длинного дня. Чонгуку только и остаётся, что смотреть на него совершенно влюблённо, поглаживать по плечам и нагибаться, чтобы поцеловать в висок. Он спрашивает, как прошёл день, рассказывает, что сделал на работе, и это такой непередаваемо прекрасный вечер, что тянется перед тем, как они пойдут в спальню и заснут вместе безмятежно и счастливо. На душе медленно, но так осязаемо восстанавливается покой. Покой не временный, а самый что ни на есть настоящий, словно в один момент в голове щёлкает — теперь ты в безопасности. Выдохни, ты наконец вернулся домой.