Good Like That/Хороший

Воскресенье, 8 июля 2007 — Мама любила рисовать… — прошептал Тео, удивившись своей откровенности. Он гулял по магловскому Лондону рука об руку с Гарри, и они остановились на Вестминстерском мосту, чтобы посмотреть, как уличный художник рисует портрет маленькой девочки. Тео заставил себя замолкнуть и отвел взгляд в сторону, притворившись, будто изучает конструкцию украшающего берег Темзы металлического колеса — «Лондонский глаз» или какое-то другое нелепое название, которое могли придумать только маглы. Ему доставляло почти физическое удовольствие чувствовать себя так спокойно в мире маглов — вопреки всей лжи, которой его пичкали с детства. Отец был бы вне себя от ярости. При этой мысли Тео пробила легкая дрожь. Он знал, что пожалел бы о таких вылазках, но монстр исчез, и Теодор, наконец-то обретя свободу, имел возможность поступать как захочет. Имел, да, но на деле лишь старался, ведь призрак отца всегда был неподалеку, скрываясь в самом темном углу сознания.

Лучше бы ты никогда не рождался, мальчишка.

Тео мотнул головой в попытке избавиться от тяжелых воспоминаний. Его больше нет. Он больше не может причинить мне боль. Пусть Тео и знал это, при воспоминаниях об отце его все равно прошиб озноб. Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. Гарри не должен был увидеть, как его на ровном месте одолевает нервный срыв. — Расскажи мне о ней, — голос Гарри прозвучал тихо, неуверенно. Он успокаивающе нежно обхватил Тео за талию и притянул к себе. Это было похоже на то, как если бы его попросили описать солнце. Она была теплой, неземной, любящей. В ее красоте и личности крылось столько всего, что передать этот образ целиком было просто невозможно. Никто бы не понял. Она была тем светом, что озарял жизнь Тео, когда он был еще ребенком. Рядом с ней он всегда испытывал меньше страха. — Она была прекрасна, — в горле встал ком, и он уткнулся лицом в шею Гарри. — Мне говорили, что у меня ее глаза, — его голос приглушенно прошелестел на коже. Поттер тихо усмехнулся и зарылся пальцами в его волосы, массируя виски, заземляя его. Теодор никогда не говорил о своей матери. Ужас той ночи, когда она пропала, настолько глубоко пустил корни, что он не мог озвучить вслух, как сильно скучал по ней. Страх перед собственным отцом, который уже давно умер, все еще мешал ему жить. Отец — чудовище, отобравшее у сына единственного человека, который любил его со всеми недостатками Тео был сломлен, необратимо. Единственный сын ярого Пожирателя смерти. Сплошное разочарование. Неудачник. Сама мысль о том, что Гарри Поттер был готов тратить время, силы и чувства на нечто непоправимое, казалась Тео сюрреалистичной. Но Тео пытался. Он правда пытался быть хорошим. Сначала ради своего отца. Ради человека, который пугал его даже сейчас, даже после смерти. Человека, который неоднократно причинял ему боль, но Тео все равно отчаянно пытался. И постоянно терпел неудачу. Потом ради Драко. На шестом курсе он хотел помочь другу с заданием. Пытался спасти его от гнева Темного Лорда. Пытался спасти от ошибок отца. И снова облажался. Теперь он пытался ради Гарри. Тео с невообразимой готовностью пытался заслужить его. Но и здесь он потерпит крах, это неизбежно. Тео просто знал это. Гарри не давил, не заставлял говорить. Он был терпеливый, хороший. Прошел почти год с той роковой субботней ночи в Дырявом Котле. Гарри никогда не давил, никогда не возлагал ожиданий — в отличие от почти всех остальных людей в жизни Тео. Гарри всегда был рядом, когда Тео нуждался в нем, когда приходили кошмары. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он чуть позже вечером, лежа в кровати Гарри, опустив голову ему на грудь и прислушиваясь к спокойному ритму сердца. — Заслуживаешь, Тео. Ты заслуживаешь весь мир, — произнес Гарри в ответ и, поглаживая рукой по спине, крепко прижался губами к его макушке. Разумеется, Гарри сказал именно это. Он был хороший. Чертов гриффиндорец. Я люблю тебя. Теперь он знал, что любовь — не слабость. Но открыться было непросто. Не сейчас. Не после всех этих лет постоянной боли и сожалений. Тео не хотел, чтобы к ним добавилось еще одно. Он знал, что Гарри не воспользуется его чувствами во вред, но решиться на это было не так-то просто. Однажды он расскажет ему обо всем. Скоро.

⁂

Воскресенье, 15 июля 2007 — Я хочу рассказать тебе о ней, — произнес Тео, нарушив умиротворенную тишину утра. Он поднес дымящуюся кружку с кофе к губам, откинувшись в кресле у камина на Площади Гриммо. И, поймав вопросительный взгляд Гарри, добавил: — О своей матери. Ему потребовалась целая неделя, чтобы решиться, но он подумал: какой вред это, в самом деле, может нанести? Ему хотелось, чтобы Гарри узнал, какой была его мать. Хотелось, чтобы о ней помнил кто-то еще. Ведь людей так легко забывают. Его отца, Нотта-старшего, помнили все. Пожиратель смерти, убийца, маньяк. А вот Астрид Нотт-Линдгрен была просто стерта из памяти. Люди часто забывали, что у Тео в принципе была мать. Для всего мира он оставался лишь сыном Пожирателя смерти. Неудачником. — Можешь рассказывать мне все, что угодно, любимый, — заверил Гарри и накрыл дрожащие ладони Тео своими, обернув их вокруг кружки. Тео даже не заметил, как чуть не пролил кофе. — Все хорошо, — прошептал он, поцеловав костяшки его пальцев. И Тео рассказал Гарри все, что помнил. Рассказал, с какой любовью она пела ему на незнакомом языке. Позже, изучив старые семейные древа и обрывки дневников, Тео выяснил, что она была родом из Швеции. Он даже пытался выучить язык — так он пытался удержать ее ускользающий образ. Признался, сколько времени потратил, пытаясь вспомнить одну колыбельную — ту самую, что мама пела каждую ночь, осушая его слезы поцелуями, обнимая и обещая, что завтра обязательно будет лучше. Однако ему так и не удалось вспомнить. Мелодия стала очередной деталью, навеки канувшей в забвение. Не перебивал, понимая, насколько Тео сейчас уязвим: одно неудачное слово, и он замолчит, вновь возведя вокруг себя стены. Сознание Тео затопили воспоминания о длинных золотых локонах— он помнил, как запутывался в них маленькими пальчиками, когда она брала его на руки. Образ синих глаз — океана, полного надежд и затаенной боли, — заставил его голос дрогнуть, но он продолжал говорить. Он рассказал Гарри обо всех маминых сказках, которые слушал перед сном. О мудром одноглазом Одине и его верных воронах, Хугине и Мунине. О храбром Торе и его молоте. О хитром Локи — умном, но коварном. Слова потоком слетали с его губ, складываясь в истории. О смелых валькириях, об Асгарде и Вальхалле. А Гарри внимательно слушал: о девяти мирах, связанных ветвями Иггдрасиля, о Рататоске и четырех волшебных оленях, о драконах и великанах. — Прости, я, наверное, уже утомил тебя, — прошептал Тео, сделав глоток уже остывшего кофе, чтобы скрыть нервозность и легкую судорогу в пальцах. Казалось, прошли часы, пока он вспоминал истории из детства. Тео рассказал Гарри о каждой, и тот не жаловался — лишь кивал да вздыхал в правильные, нужные моменты. Это было наследие, оставленное Тео матерью, наследие, которое он с гордостью выгравировал на теле и душе. В ответ Гарри лишь покачал головой. — Мне хочется знать больше, — признался он, посмотрев на Тео сияющими глазами. — Расскажи все. Ты правда викинг? — Гарри расплылся в доброй, искренней улыбке, от которой на щеках появились ямочки. Тео не выдержал — уголки его губ дрогнули в слабой ухмылке, и он подался вперед, прерывая момент коротким, почти невесомым поцелуем. — Хотелось бы, — выдохнул он. Будучи ребенком, Тео воображал себя храбрым викингом. Иногда — бесстрашным Зигфридом, сразившим дракона в небесах. А иногда мечтал, что однажды сможет поднять Мьёльнир и править громом. Гарри провел пальцами по линиям двух рун на левом предплечье Тео. — Что они значат? Тео завороженно наблюдал за тем, как костяшки Гарри мимолетно касаются первого символа — простой вертикальной линии, перечеркнутой другой по диагонали. — Это Наутиз. Ночь. В скандинавской мифологии Нотт была богиней ночи, — объяснил он. Внезапно мысль о том, чтобы набить на коже созвучную фамилии руну, показалась ему нелепой. Наверняка Гарри сейчас рассмеется. Тео прочистил горло. — Еще она означает сдержанность и испытание, — застенчиво закончил он и замер, когда Гарри наклонился, чтобы оставить на руне мягкий поцелуй. — Она идеальна. А эта? — губы Гарри коснулись бледной кожи, другого нордического символа, похожего на букву «Х». — Эта… — Тео усмехнулся, покачав головой. — Ты знал, что имя Теодор означает «дар божий»? Иронично, что отец назвал свой самый большой провал и разочарование именно так, но вот он я. Моя… мама говорила мне, что я был лучшим подарком в ее жизни. Голос сорвался. В глазах защипало от слез, которым он никогда не давал воли. Тео быстро моргнул и уткнулся лицом в непослушные волосы Гарри, вдыхая успокаивающий аромат лаванды, чтобы выровнять рваное дыхание. — Она означает «дар», — прошептал он. — И «жертву». Пару минут они хранили молчание, наслаждаясь мягкими прикосновениями и близостью момента. Это было новым, пугающим чувством — открыться кому-то, кроме Драко. Годы внушений о том, насколько он недостоин любви, наложили тяжелый отпечаток на то, как он вел себя с людьми. Тео никогда бы не признался, но страх быть отвергнутым и вновь испытать боль выматывал его до предела. Он строил из себя беззаботного весельчака лишь из-за страха того, что кто-то увидит его настоящего. — Тогда ты сказал, что она любила рисовать, — пробормотал Гарри, и его дыхание коснулось шеи Тео там, где сидел один из воронов Одина. Тео зажмурился, судорожно выдохнув. Его накрыла новая волна воспоминаний о матери. Длинные золотые волосы сияли на солнце, когда она изящно кружилась в своих покоях: в руке кисть, на губах — широкая улыбка, а в глазах — радостный блеск. Она наклонялась, чтобы оставить мягкий поцелуй на его виске, и протягивала ему кисть. В те моменты она была похожа на прекрасную Сиф из его сказок на ночь. Тео вспомнил радостный восторг, с которым рисовал фигуры на чистом холсте, вспомнил ее смех. Это было настолько чуждое нынешнему ему воспоминание, что иногда он спрашивал себя: было ли оно реальным или же он просто выдумал его от отчаяния? — Да, любила. Иногда позволяла и мне, — он усмехнулся. — Я даже мог испачкаться, когда играл в ее комнатах, — добавил он и резко смолк. Разве не всем детям свойственно пачкаться? Он ненавидел то, как жалко это звучало — рассказ о редких мгновениях, когда ему просто позволяли быть ребенком. Но затем он вспомнил, что этот мужчина, позволивший Тео изо всех сил цепляться за него, пока тот впервые открывал свою душу, и сам, за свою недолгую жизнь, перенес немалую долю боли и страданий. Если бы Гарри не понял его, то не понял бы никто другой. Гарри просто слушал. Больше можно было не бояться. Он был хороший. — Ты рисуешь? — всерьез поинтересовался Гарри, и Тео тут же почувствовал себя неловко. Он прочистил горло, жар уже добрался до шеи. — Раньше, будучи ребенком… — неуверенно прошептал он. — Думаю, мне это нравилось. — Может быть, стоит попробовать снова? Может быть.

⁂

Воскресенье, 22 июля 2007 Тео понятия не имел, что на него нашло. Он стоял в дверях Нотт Мэнора, в котором не был со времен последнего визита — сразу после Битвы за Хогвартс. Прежде чем Тео позволили начать жизнь с чистого листа, ему пришлось отбыть в поместье короткий домашний арест. И это был самый невыносимый опыт из всех, что когда-либо выпадали на его долю. В полном одиночестве он находился в месте своих детских пыток, осужденный за преступления, которых отчаянно пытался избежать. Пытался, но не смог. Он остался наедине с портретами фанатиков, темными коридорами, проклятыми книгами и реликвиями, с тяжелым зловонием и осадком темной магии. В тот день, когда Тео наконец мог покинуть поместье, он освободил всех эльфов и вышел оттуда с пустыми руками. Наконец-то освободившись от монстра, он поклялся, что никогда сюда не вернется. Это место не было домом — это была тюрьма. И Тео ни разу не оглянулся. До этого момента. Он должен был вернуться, в последний раз. Он не был в покоях матери с той ночи, когда она исчезла. Он пытался игнорировать страх и тревогу, которые ледяной волной стекали вдоль позвоночника. Пытался сконцентрироваться на пункте назначения, смотреть только вперед. Тусклые лучи солнечного света, едва проникая внутрь через грязные мансардные окна, растворялись в слоях пыли, покрывающей пространство от пола до потолка, и падали на жуткую викторианскую мебель. Стоял полдень, но тьма, затаившаяся за каждым углом, подавляла и душила. Тео резко ощутил себя главным героем одного из тех фильмов ужасов, которые Гарри заставил его посмотреть, и ему не понравилось это чувство. Осторожно, шаг за шагом, он двигался в сторону западного крыла. Тео не знал, какие опасности или существа могли поселиться в заброшенном здании. А это место было самым подходящим для чудовищ — они, как никак, поколениями жили в этих стенах на протяжении столетий. Проигнорировав темные пятна на потертых коврах и стенах, Тео попытался сглотнуть ком в горле. Частицы пыли танцевали в воздухе, пока он проходил вдоль пустых коридоров. Массивные чугунные люстры отбрасывали длинные тени на голые стены. Все ощущалось как ужасающий мираж. Пустые портретные рамы хранили зловещее молчание, и единственными звуками, пронизывающими жуткую тишину, стали осторожные шаги и тяжелое дыхание Тео. Мэнор молчал, вызывая тревогу. Тео нервно сглотнул, но не сбавил шаг, ведь должен был сделать это. Он остановился напротив массивных дубовых дверей, ведущих в покои матери. Стоило ему потянуться к ручке, как пальцы задрожали, а дыхание сбилось. Он вспомнил светлую мебель, теплые лучи солнца, живые картины и золотые волосы — обрывки редких счастливых детских воспоминаний. Чего он ожидал? Что он тут делал? Он не заслуживал здесь находиться. Как вдруг мысли прервал голос отца.

Ты мне не сын, мальчишка.

Ты всего лишь разочарование.

Нет.

Ты лучший подарок в моей жизни, Теодор.

Да. Мама. Вот почему он здесь.

Ты заслуживаешь весь мир.

Голос Гарри эхом разнесся в голове. Он бы понравился маме. Она бы поняла. Сделав последний неровный вдох, Тео распахнул дверь. Ему пришлось зажать рот рукой, чтобы приглушить болезненный вздох, который вырвался из легких. Это было совсем не похоже на то, что он помнил. Комната была окутана тенью, солнечные лучи едва проникали внутрь через грязные, разбитые окна. Небрежно брошенные простыни покрывали несколько перевернутых предметов мебели. Паутина свисала с тяжелых люстр, а толстый слой пыли одеялом укрывал всю видимую поверхность. Он прошел к мольберту и паре холстов у стены. Они все были пустые. Он сорвался с места, осматривая комнату в отчаянном поиске. Все картины исчезли. У него остались лишь пустые холсты. Он пытался дышать, чтобы успокоиться, но воздух перестал проникать в легкие. Нет. Нет. Нет. Он закрыл глаза, призвал разум сосредоточиться, и в мыслях раздался голос Гарри:

Вдох, выдох.

Тео пытался воспроизвести ощущение успокаивающей заботы, вспоминал, как Гарри помогал ему справляться с немалым количеством панических атак с тех пор, как они познакомились несколько месяцев назад. Тео было стыдно. Он ощущал себя слабаком. Но он просто не мог не тонуть в Гарри: в попытках стать лучше, открыться, в попытках свободно чувствовать. Он поднял с пола у мольберта флакон с краской. Мама всегда варила уникальную смесь по тайным рецептам, которые передавались в ее семье из поколения в поколение. В глазах любопытного пятилетнего ребенка цвета казались реальными, живыми. Она хранила краски под чарами вечного покоя — еще одно наследие, которое Тео никогда не освоит; шанс, воспользоваться которым ему уже не суждено. Может, они еще не испортились? — Скорджифай, — произнес он, установив холст на мольберт.

Всегда проверяй, чтобы холст был чистым, lilla älskling.

Он нанес несколько цветов на палитру, стараясь не обращать внимания на слабый тремор в пальцах, и начал лихорадочно смешивать оттенки. Слезы свободно текли по щекам, пока он отчаянно взмахивал кистью поперек ткани. Золотые волосы. Прекрасная Сиф. Мазок. Желтый. Недостаточно. Золотой. Это должен быть золотой. Мазок. Слишком темный. Мазок. Слишком светлый. Холст пролетел через комнату, ударяясь об стену. Цвет, в точности как солнце. Другой холст. Больше краски. Нет. Все не то! Его пальцы дрожали. Краска стекала по ладоням, на пол. Неправильно. Недостаточно золотой. Недостаточно прекрасный. Еще один грохот от удара тяжелого холста об стену. Заново. Недостаточно.

Твоих действий никогда не будет достаточно, мальчишка.

Изнутри вырвался болезненный всхлип, и колени подогнулись. Ударившись об стену, Тео начал медленно оседать на пол, отчаянно борясь за глоток воздуха, пока тело содрогалось от мучительных рыданий. Потеряв равновесие, он упал прямо на опрокинутый флакон. Его не заботила краска, покрывающая пальцы, когда он зарылся ими в волосы. Больно. Больно настолько, что он сгорал изнутри. Ее и правда больше нет. Он больше не мог вспомнить точный оттенок ее волос. Тео закричал в пустоту комнаты — надрывно, до содранного горла. Он больше не мог это выносить. Это разрушало его. — Тео? От стен отразился неуверенный шепот Гарри, и Тео замер. Нет. Он не должен видеть Тео таким. Он не должен видеть его таким разбитым, таким слабым. Тео не стал бы винить Гарри, если бы тот захотел развернуться и уйти. Он не заслуживал Гарри Поттера. Он был слишком уязвимым, слишком нестабильным, слишком хрупким. Он был неподходящей партией для героя. Он был неудачником. Тео вытирал слезы во внезапно охватившем его приступе паники, оставляя голубые и фиолетовые разводы на щеках. Ему нужно было прийти в себя. Гарри не должен был видеть его таким — отчаявшимся, сломленным. Но Гарри остался, потому что он был хороший. — Прости. Прости меня… — всхлипывал Тео, зарываясь лицом в толстовку. Гарри притянул его ближе, прижимая к груди. Тео хотел оттолкнуть его, хотел отвернуться. Он не хотел, чтобы Гарри видел его таким. Но он был слишком слаб… Он нуждался в тепле, он жаждал его. И знал, что в сильных объятиях Гарри мог забыться навеки. Он чувствовал себя беззащитным, беспомощным, но когда Гарри начал нежно очерчивать пальцами круги по спине, Тео подумал, что, возможно, все хорошо? — Прости меня… — повторял он словно мантру. — Тео, все в порядке. С тобой все будет хорошо. Я с тобой, — тихо произнес Гарри и оставил поцелуй на его виске, не заботясь о краске, покрывающей волосы. И пусть его зажало между стеной и прижимающимся к груди Тео, Гарри притянул его еще ближе, обвивая руками и усаживая между ног, как в колыбели. Просто позволяя ему пережить это. Тео плакал. Плакал до тех пор, пока слез не осталось. Он вцепился в Гарри, будто вся его жизнь зависела от этого. Он был в безопасности. Он чувствовал себя пустым и разбитым, но в то же время освобожденным. Оплакивая детство и маму, он наконец-то отпустил и принял все, что потерял. — Прости… — повторил он в последний раз, голос ослаб. До недавнего времени Тео были известны лишь ненависть и разочарование. Он не знал, что еще сказать. — Тебе не за что извиняться. Разумеется, Гарри сказал именно это. Он был хороший. Я люблю тебя. Тео склонил голову Гарри к себе, встретив его губы в мягком поцелуе, и почувствовал, как большие пальцы погладили его мокрые щеки, избавляя от оставленных слезами следов. Краска еще сильнее размазалась по фарфоровой коже. Тео вложил в поцелуй все чувства, что у него были. Обхватил испачканными руками шею Гарри, он притянул его ближе, раздвигая губы языком. Он потерял себя в поцелуе, и мир закружился. Гарри целовал его нежно, любяще и осторожно. Так, словно Тео мог сломаться. Словно он уже не был безвозвратно сломлен. И Тео хотел большего. — Гарри, пожалуйста, — пробормотал он в сплетение губ, отчаянно хватаясь за его толстовку. Он был разбит, ему нужно было отвлечься. — Тео? — Гарри внимательно всмотрелся в его лицо. Должно быть, он увидел в глазах Тео безысходность, потому что спустя мгновение притянул его обратно, втягивая в обжигающий поцелуй. — Ты уверен, что хочешь именно этого? Он не стал спорить о методах Тео справляться с трудностями. Не сейчас. Но они еще вернутся к этому разговору.

Секс — это не выход, Тео.

— Пожалуйста… Ты нужен мне, — прошептал он на выдохе. Тео пытался справиться, но все еще не привык говорить о своих чувствах. Иногда было проще заглушить боль удовольствием. Гарри ничего не сказал, лишь кивнул, обвивая руками его плечи. Тео завороженно наблюдал за тем, как пальцы Гарри ловко справляются с пуговицами: синяя краска пачкала белую ткань рубашки. Это зрелище гипнотизировало. Гарри стянул с него рубашку, и Тео не смог сдержать стон, когда горячие губы коснулись изгиба шеи. — Я с тобой, любимый. Это было ненормально, нездорово. Неправильно. Абсолютно все: момент, место, причины. Но только так Тео умел справляться. Только так он мог забыться — заглушить чувства и эмоции, грозившие отравить каждую клетку его естества. И Гарри это знал. Секс не всегда был правильным выходом, но это был единственный выход, который Тео знал. Не самый здоровый способ защиты, но единственный, что держал его на плаву последние годы, пока он боролся с ударами судьбы: случайные лица, теплые тела, пара мгновений блаженства. Сначала — борьба с монстром в лице отца, затем — с монстром, которому отец пытался принести его в жертву, и под конец — с ненавистью сверстников после возвращения в Хогвартс, когда все наконец-то закончилось. Тео познал лишь ненависть. Как можно повзрослеть и открыться другому, если рос, не ощущая ничего, кроме бесконечного сожаления? Ему нужно было притупить боль. Он не знал, как сдерживать эмоции, когда терял контроль. И он слишком сильно боялся столкнуться лицом к лицу с последствиями того, как аккуратно созданная маска безразличия рассыпается на части. Ему нужно было ощутить что-то знакомое — настолько простое и в то же время ошеломляющее, что могло бы выжечь боль. Ему никогда не позволяли показывать какие-либо эмоции. Поэтому, будучи ребенком, он их прятал, а когда вырос, то делал все возможное, чтобы потушить испепеляющее чувство в груди, пока собственные боль и страдания угрожали завладеть им и сжечь изнутри. С Гарри все было иначе — он как открытая книга, говорит обо всем. Тео хотел научиться такой же открытости, но после долгих лет удушения чувств это давалось непросто. Он пытался, правда пытался. Ради Гарри. Но иногда он просто не мог. Иногда ему просто нужно было отвлечься. И Гарри понимал это. Он был хороший. Блуждающие руки Гарри, столкновение тел, горячие губы, сбивчивое дыхание — это было лучшим отвлечением, на которое Тео только мог надеяться. Внезапно все вокруг теряло значение: где он, что чувствует и даже кто он такой. Единственное, что имело значение, — это Гарри, его сладкие слова и невесомые прикосновения. Тео был настолько близок, что разум его опустел, стал туманным от желания, словно в бреду. Удушающее давление в груди ослабло, дыхание стало поверхностным, и он почувствовал, как напрягается тело. — Пожалуйста, не останавливайся, — его голос был так близок к отчаянной мольбе, что ему следовало бы устыдиться, но сейчас было все равно. И Гарри не остановился. Я люблю тебя. — Я держу тебя, — прошептал Гарри, обхватывая Тео за шею. Он держал его крепко, прижимал к своей груди так, что Тео не мог пошевелиться. Он двигался непрерывно, гладко и безошибочно, в ровном темпе без всяких промедлений, пока в глазах Тео не заплясали звезды, а с губ не сорвался громкий выкрик имени Гарри. Поттер не останавливался, пока глотка Тео не пересохла от стонов и мольбы. И как только они обрушились на стену, все еще задыхаясь и цепляясь друг за друга, Тео прошептал: — Верни меня домой. Гарри крепче сжал его в своих объятиях прежде, чем аппарировать. Тео хотел снова извиниться, но вовремя остановил себя, ведь Гарри всегда отвечал одно: «тебе не за что извиняться». И когда той ночью они лежали в постели, и Тео вновь растворился в ритмичном биении сердца Гарри, он наконец нашел в себе мужество признаться в том, что чувствовал на самом деле, вслух. — Я люблю тебя, Гарри. Я так чертовски сильно тебя люблю. Его не заботили ни слезы, обжигающие глаза из-за страха быть отвергнутым, ни спазм в горле от не без труда произнесенных слов. Он должен был сказать это. Гарри лишь улыбнулся — той самой теплой, искренней улыбкой — чуть наклонил лицо Тео и мягко поцеловал его. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он в приоткрытые губы, пока его пальцы лениво и успокаивающе выводили круги на спине Тео. Разумеется, любил. Он был хороший.