Сплошной ареал

***

Сознание возвращалось к ней не целиком, а обрывками, каждый из которых приносил с собой новую, более изощренную боль. Череп раскалывался на части, пульсируя тяжёлым, глухим гулом — навязчивым эхом от того самого удара. Тупая, оглушающая волна от рукояти топора, обрушившейся на затылок. Воспоминание пронзило мозг, как молния: перекошенное лицо селянина, блеск стали, короткий вздох перед тем, как мир поглотила тьма. Следующая волна обожгла рёбра. Острая, пронзающая агония, будто осколки стекла застряли в мышцах и с каждым предательским вдохом вонзались всё глубже. Девушка попыталась пошевельнуться, и ноги свела судорога — мучительный спазм, выкручивающий икры в неестественное положение. «Хотя бы перестать чувствовать их... ампутировать...» — промелькнула у неё истеричная, безумная мысль. Но даже в полубреду здравый остаток рассудка язвительно заметил: фантомные боли — это та же пытка, просто без видимой причины. От себя не убежишь. Сквозь навязчивый, высокочастотный звон в ушах пробился тихий, жалобный стон. «Это... я?» — с удивлением подумала она. Темноволосая не хотела, чтобы её кто-то слышал. Особенно он. Тот самый психопат с топором, что мог стоять в двух шагах, наслаждаясь её страданиями. Он мог бы упиваться ими. Упиваться ею. Упиваться еë беспомощностью и томлениями. Но когда она почувствовала удушающее прикосновение к еë шее, горячее, вонючее дыхание... Когда сквозь пелену отчаяния, она начала слышать хриплые голоса... Сколько времени её тело, превратившееся в один сплошной комок боли и нервов, пролежало здесь, на холодном каменном полу какого-то заброшенного сарая? Вечность? Пару минут? А может вообще секунд? Веки казались свинцовыми. Сквозь них пробивался назойливый луч испанского солнца, пролезающий в щель между досками. Он прожигал опухшие, слипшиеся глаза, и даже мысль о том, чтобы разлепить их, вызывала новую волну тошноты. Лёгкие, как и глазницы, разъедало едким жжением — смесь пыли, трупной плесени и того самого угара, что шёл от дымящихся развалин деревни. Бам! Ба-бам! Звук снова донёсся будто сквозь толщу воды — приглушённый, далёкий. Сознание, затуманенное болью, медленно, с трудом идентифицировало его. Выстрелы. Резкие, отрывистые. Не самодельная дробовина селян, а чёткий, быстрый ритм армейского оружия. Грохот нарастал. Выстрелы, крики, тяжёлые шаги, рушащиеся перегородки. Всё ближе. Апогей хаоса, надвигающийся прямо на неё. Она давно поняла, что не одна, хоть зрение и звенящий слух не могли сфокусироваться. Было противно, больно, и просто холодно. Но девушке уже было всё равно. Леденящая пустота звала к себе, а неестественное, но такое манящее тепло, растекавшееся под её щекой по полу, наконец убаюкивало. Спать... просто заснуть. И лишь перед тем, как сознание окончательно угасло, на самом его дне, едва шевельнулась запоздалая мысль: «Вот бы это были спасатели… только бы не умирать…». Но она была слишком слабой и туманной, чтобы удержаться — лишь последняя искра отчаяния, поглощаемая наступающей тьмой.