Сплошной ареал

***

Первые лучи утреннего солнца, бледные и холодные, пробивались сквозь щели в стенах заброшенного охотничьего домика. Пылинки танцевали в тонких столбах света, словно живое золото. Воздух пах старым деревом, пылью и слабым, едва уловимым ароматом хвои от сосен, что теснились вокруг, перебивая весь вчерашний тошнотворный запах борьбы и трупов. Удивительно. Леон давно не спал. Он сидел на скрипящем ящике из-под пустых бутылок виски, закусив губу от концентрации. Он туго, с привычной сноровкой, обматывал ладони и пальцы узкими полосками ткани, сорванными с относительно чистого одеяла. Каждый виток был точным, выверенным — эти бинты должны были смягчать отдачу, впитывать пот и не давать оружию скользить в руках. Каждый более тугой виток был ритуалом, способным обуздать внутреннюю дрожь. Но как тканью можно обмотать память? Как перевязать рану, которая шестью годами ранее разверзлась в его душе и теперь снова кровоточила, едва он увидел её лицо? Его движения были экономны и быстры, взгляд периодически отрывался от работы, чтобы бросить быстрый, оценивающий взгляд на дверь и на окно. Расслабляться было нельзя. Даже с внутренними терзаниями. Тем более с ними. Она здесь. Дышит. Спит. Как? Этот вопрос молотком стучал в висках всю ночь, заглушая даже мычание тварей за стенами. Он сходил на разведку — вокруг пусто, тихо. Реально слишком тихо. Эта тишина была обманчивой, как и её безмятежный сейчас сон. Он ненавидел эту тишину. Он ждал, когда она проснётся. И боялся этого. В углу, на его новенькой дублëнке, девушка пошевелилась. Кеннеди замер, превратившись в статую, только глаза, тёмные и напряжённые, пристально следили за ней. Он видел, как по её лицу пробегает тень, как сбивается дыхание, как веки, ещё не открывшись, уже морщатся в ожидании боли. И вот они открылись. Карие, огромные, мутные от сна и непонимания. Они метались по потолку, по стенам, и наконец наткнулись на него. И всё в ней остановилось. На секунду в её взгляде была лишь пустота, чистое, незамутнённое неведение. А потом — щёлк. Сознание врезалось в реальность на полной скорости. Она дёрнулась так резко, будто по ней пропустили ток. Дикий, животный испуг выгнул её спину, и она отпрянула назад, ударившись затылком о стену с глухим, костяным стуком. — Ай! — её крик был коротким, обрывистым, полным чистой, неконтролируемой агонии. Она схватилась за голову, её лицо исказила гримаса, и по щекам тут же покатились слёзы — не от боли самой по себе, а от её абсолютной, беспомощной беззащитности перед этим миром и перед ним. Она боится меня. — пронеслось в голове у Леона, и это было горше любого яда. — Эй, полегче, — его собственный голос прозвучал хрипло, он заставил его быть низким и спокойным, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он не двинулся с места, зная, что любой его жест будет воспринят как угроза. Я для неё монстр. Спас и стал монстром. — Вы… вы кто? — её шёпот был едва слышен, губы дрожали. Она смотрела на него, как кролик на удава, вся сжавшись, пытаясь стать невидимой. Её страх был физическим, и таким осязаемым... Он висел и висел в воздухе между ними. Леон медленно, преувеличенно медленно, закончил завязывать узел на бинте. Его пальцы помнили каждое движение, а мозг лихорадочно работал. Она не притворяется. Это не игра. Она смотрит на меня как на совершенно чужого. — Ничего не помнишь? — спросил он, и его голос прозвучал почти механически. Он отломил кусок шоколада, протянул. Она лишь отшатнулась, как от отравы. Её доверие было разбито вдребезги, и он видел осколки в её глазах. Она сглотнула, пытаясь подавить рыдания. —Нет… — она прошептала, и в её голосе послышалась детская растерянность. — То есть… вчера… Это… вы… — её взгляд скользнул по его оружию, и она содрогнулась, её глаза наполнились ужасом от обрывков воспоминаний. Кровь. Грохот. Его ярость. — Помню… обрывки. Крики. Боль. Всё как в густом тумане. Я… я думала, это кошмар.        Леон кивнул, сжимая челюсти. Его собственная память кричала, что это не кошмар, а реальность, повторяющаяся с чудовищной точностью. Кеннеди приготовился. —А ты тогда кто? — спросил он снова, и на этот раз в его голосе прозвучала лёгкая, но неумолимая настойчивость. Он пристально смотрел на неё, не отрываясь, пытаясь проникнуть сквозь стену амнезии и недоверия, найти в её глазах хоть искру узнавания. Под его тяжёлым, изучающим взглядом она съёжилась ещё сильнее. Первобытный страх начал понемногу отступать, сменяясь жгучим, унизительным смущением. Ей стало стыдно за свою грязь, за свои слёзы, за то, что она сидит тут, вся перемазанная, перед этим достаточно чистым, собранным, невероятно взрослым и строгим мужчиной. Девушка опустила глаза, уставившись на свои дрожащие пальцы, чувствуя, как жар заливает её щёки. Его молчаливое ожидание было хуже пытки. — Я… не помню, — наконец выдавила она, и её голос сорвался на жалкий, беспомощный шёпот. Она ненавидела себя в эту секунду. Ненавидела эту пустоту в голове, эту слабость. — Я не помню, кто я. Вообще ничего. Мужчина замер. Внешне — абсолютное спокойствие. Внутри — обвал. Она и правда не помнит. Ничего. Ни Раккун, ни меня, ни... того конца. Облегчения не было. Была лишь леденящая душу тяжесть. Он медленно выдохнул, снова отломил шоколада и положил его на ящик рядом с ней, не протягивая, давая ей пространство. — Ничего, — сказал он, и его голос внезапно стал усталым, почти осипшим. В нём не осталось ни стали, ни подозрений, только бесконечная усталость от этого бесконечного кошмара. — Сосредоточься на том, что помнишь. Хоть что-нибудь. Как тебя зовут? Она зажмурилась, вглядываясь в чёрный туман внутри своей головы. Давила на виски, пытаясь выжать из себя хоть что-то. И из глубин, словно со дна, всплыл один-единственный обрывок. Обрывок, который что-то для него неё значил. —Вивь… Вивьен? — неуверенно выдохнула она, скорее спрашивая парня напротив, сама удивляясь этому звуку. Имя показалось странным и чужим на её языке. — Кажется… меня зовут Вивьен. Имя прозвучало в тишине домика, как приговор. Леон не дрогнул. Не моргнул. Но в его глазах, на самое дно мгновения, ушло всё — и ярость, и боль, и шесть лет вопросов без ответа. Он лишь медленно кивнул, словно поставил галочку в невидимом отчёте. — Вивьен. Хорошо. Значит, Вивьен, — он поднялся, его тень накрыла её, и она инстинктивно отпрянула. Он увидел это, и его лицо снова стало каменным. — Поешь. И пытайся вспомнить ещё. Нам нужно двигаться. И постарайся больше не биться головой, ладно? — он добавил с самой лёгкой, едва уловимой примесью чего-то, что могло бы сойти за усталую шутку, но прозвучало скорее как приказ. — И без того проблем хватает. Кеннеди отвернулся, делая вид, что с предельным вниманием проверяет обойму «Красного орла». Леон дал его милой Вивьен передышку от свого пристального взгляда. Металл был холодным и знакомым под его пальцами, единственная ясная и простая вещь в этом хаосе. Но мысли его метались, сталкиваясь друг с другом с оглушительным грохотом. Вивьен. Он слушал каждый еë вдох за своей спиной, чувствовал еë движения, дышал одним воздухом с этой девушкой. Еë имя жгло его изнутри. Оно отзывалось эхом в пустых залах его памяти, задевая ту самую, старую, незаживающую рану. « А если это не она? » — вдруг, с почти болезненной надеждой, пронеслось в голове. « Если её память, повреждённая, выхватила первое услышанное имя? Я ведь шептал его ей вчера, в том сарае. Полурëв, как у раненого зверя: Вивьен... Она могла просто ухватиться за него, как утопающий за спасательный круг. Её сознание ищет хоть какую-то опору, хоть какой-то ответ. И мой голос, полный боли, стал этой опорой. » Он рискнул украдкой взглянуть на неё. Она сидела, сгорбившись, и крошечными, робкими кусочками отламывала шоколад, словно боялась сделать слишком громкий звук. Её движения были неуверенными, чужими. В ней не было и тени той странной, отточенной уверенности, что была у той Вивьен в Раккун-Сити. Та смотрела на монстров с вызовом, а эта — на кусок шоколада со страхом. Горечь подкатила к горлу. Она как чистый лист. Испуганный, травмированный лист. И я чуть не сломал её ещё вчера. Ярость сменилась тяжелой, утомительной осторожностью. Нет, он не будет давить. Не будет пугать её вопросами о прошлом, которого она, возможно, и не знает. Не будет тыкать в неё призраками, в существование которых она не верит. Нужно проверить. Тихо. Аккуратно, — решил он, мысленно составляя план. Имя — ничто. Нужны детали. Улики. То, что она не могла выдумать, подсмотреть, услышать, в конце-то концов. Его взгляд пытался зацепиться за то, что могло выдать в ней прошлую Вивьен. Но искал.. Искал... И ещë раз искал. И ничего не нашëл. Он повернулся к ней, стараясь сделать свое выражение лица максимально нейтральным, почти безразличным. — Ладно, «Вивьен», — произнёс он, намеренно заключив имя в незримые кавычки. — Раз уж мы теперь попутчики, надо понять, что к чему. Кроме имени, что-нибудь ещё всплывает? Место? Город? Фамилия, может? — он задал вопрос как можно более буднично, словно спрашивал о погоде, и при этом занялся своим рюкзаком, делая вид, что вопрос не важен. Он не смотрел на неё, но всем существом ловил её реакцию. Малейшую паузу, вздох, изменение дыхания. Она замерла с кусочком шоколада у губ. Её брови сдвинулись от усилия, глаза снова уставились в пустоту, в попытке пробиться сквозь толщу тумана. — Я же сказала, ничего не помню... —затем сделала паузу, пытаясь угодить будущему спутнику. — Фамилия... — она повторила за ним, как эхо, пробуя слово на вкус. Потом её лицо исказилось от умственного напряжения. Она зажмурилась. — Я... не знаю. Кажется, на «У»... или... нет. Пусто. Просто пусто. — В её голосе снова послышались слёзы отчаяния и досады на саму себя. Леон кивнул, продолжая копаться в рюкзаке. — Ничего страшного. Самое главное — ты жива. Всё остальное приложится, — сказал он, пожав плечами, и это прозвучало почти по-отечески, что было странно контрастом с его суровой внешностью. «У». Уилсон? Уинтерс? На «У... Фамилий на «У» много»... Оправдывался Кеннеди, игнорируя тот факт, что его Вивьен носила фамилию Уилстон. Он взвалил рюкзак на плечо и посмотрел на неё прямо. — Пойдём. Сидеть здесь — значит ждать гостей. Держись рядом со мной и делай, что я скажу. Понятно? — Его тон не допускал возражений, но в нём уже не было вчерашней ярости. Теперь это был тон профессионала, взявшего под опять уязвимого гражданского. Он не знал, кто она. Но он точно знал, что не оставит её. Пока не выяснит, является ли она чудом... или самой изощрённой пыткой, которую только мог придумать этот безумный мир. И Кеннеди реально не знал: хочет ли он, чтобы эта Вивьен оказалась той самой Вивьен, с которой он распрощался шесть лет назад?