Сплошной ареал

***

— Оторвите от неë свои грязные лапы! — его рёв был диким, низким, нечеловеческим. Сознание кареглазой возвращалось сквозь плотную пелену боли и беспамятства именно в этот момент. Её веки тяжело взметнулись, впуская в сознание калейдоскоп ужаса: кривая ухмылка селянина прямо перед её лицом, грубые руки, впивающиеся в неё. В проёме двери, окутанный клубами пыли и кровавым светом заката, стоял он. Не человек — воплощение гнева. Тень с горящими глазами. И этот рёв... он прошёл сквозь неё, заставив содрогнуться всё её измученное тело. Что произошло дальше, её затуманенное сознание воспринимало как обрывочные, сверхъяркие и оттого ещё более пугающие кадры. Вспышка выстрела, на мгновение осветившая его яростное лицо. Грохот, оглушивший её и без того звонкие уши. Тёплые брызги на её коже, от которых её тут же начало мутить. Она видела, как один из её мучителей рухнул. Как второй, огромный, с окровавленным топором, пошёл на крепкого мужчину. И как этот незнакомец... этот демон... бросился на него голыми руками. Вернее, с ножом. Последовали быстрые, жестокие движения, сокрушительный удар, тошнотворный хруст кости. Тишина, наступившая после, была оглушительной. И в этой тишине она услышала его тяжёлое, звериное дыхание. Он стоял, возвышаясь над поверженным телом, его силуэт дышал яростью и смертью. И тогда он медленно обернулся к ней. Девушка вжалась в гнилую стену, не в силах издать ни звука. Её сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Вся её боль, всё забытьё мгновенно испарились, сметённые леденящим, первобытным страхом. Он смотрел на неё. Его взгляд, полный чего-то дикого и незнакомого, вдруг сменился. Ярость стала угасать, а на её месте появилось нечто совершенно новое — шок, недоверие и... узнавание? Какая-то бездонная, леденящая душу боль. Девушка вновь прикрыла глаза. Было невыносимо держать их открытыми. Он сделал шаг вперёд. Его рука, всё ещё сжимавшая окровавленный нож, кажется, дрогнула. Послышался металлический лязг. Вивьен сильнее зажмурилась, ожидая удара, готовясь к смерти. Но вместо этого она услышала его голос. Сдавленный, хриплый, разбитый. Полный такого недоумения и такой тоски, что это было страшнее любой угрозы. — Вивьен...? —прошептал он, и это прозвучало так больно. Кто такая Вивьен? —Нет... — раздалось как молитва отчаявшегося человека. — Это... невозможно. Ты... Да нет... Я видел. Я видел, как ты умерла. Вивьен... С кем он меня путает? Она открыла глаза. Он смотрел на неё не как на жертву, а как на призрак. Как на что-то невозможное. И этот взгляд, полный боли и ужаса, который он испытывал перед ней, окончательно добил её. Кто он? Что он говорит? Почему он смотрит на неё так, будто она его самый страшный кошмар? Она не могла выдержать этого. Её силы иссякли. Сознание, не выдержав новой волны шока, поспешило снова уйти в спасительную тьму. Последнее, что она увидела, — его, тянущуюся к ней, и его глаза, в которых бушевала целая вселенная боли.

***

Тишина, наступившая после её обморока, была безудержно грустной и душераздирающей. Леон застыл над её бездыханным телом, и в эту тишину хлынула буря. Вновь ярость — на себя, на эту ситуацию, на несправедливость вселенной, что снова подбросила ему этот живой призрак из прошлого. Горечь — острая и знакомая, как шрам на щеке, — от того, что он снова увидел её мёртвой. Пусть и на секунду. Пусть и в обмороке. Он видел её мёртвой. Он был в этом уверен. А теперь она здесь, тёплая, дышащая, и до этого смотрела на него с тем же ужасом, что и шесть лет назад, когда умирала в бушующем огне. Он с силой вытер окровавленную рукавицу о бедро, его пальцы дрожали от невыплеснутой ярости. Ему хотелось закричать, ударить кулаком по стене, разрушить что-нибудь. Он ненавидел это. Ненавидел эту боль, эту путаницу, эту невозможную загадку, которую она собой представляла. Но долг — слишком тяжёлый, придавил его. Ярость схлынула, сменившись леденящей, методичной печалью. Он не мог оставить её здесь. Не мог. С глухим, проклявшим всё на свете стоном он опустился перед ней на колени. Его движения, ещё секунду назад такие резкие и разрушительные, стали вдруг неестественно осторожными. — Прости... — прошептал он хрипло, и это слово было обращено и к ней, и к самому себе, и к той девушке из прошлого, которую он не спас. — Прости за это. За всё. Он бережно, почти с благоговением, поддел её на руки. Она была удивительно лёгкой и такой хрупкой. Её голова бессильно склонилась к его плечу, и он почувствовал на шее одновременно и холод её кожи, и тепло крови, струйкой стекающей из еë раны на голове. Тысяча мурашек. Его пальцы, только что сокрушавшие кости, теперь старались не оставить на ней синяков. Он поправил её голову, чтобы ей было удобнее, его прикосновение было на удивление чрезмерно нежным. Он ненавидел каждую секунду этого. Ненавидел её тепло, её дыхание, этот немой укор её беспамятства. Но его руки не дрогнули. Подхватив свой пистолет, он снова прижал её к себе и вышел из сарая, оставив за спиной двух мертвецов и груз новых вопросов. Его глаза, всего мгновение назад полые от ярости, теперь сканировали окрестности с холодной, отточенной профессионалом ясностью. Он искал укрытие. Более тихое. Более безопасное. Место, где он мог бы наконец позволить себе разбиться на части, но сначала — где он мог бы попытаться сложить её осколки воедино. И найти свои собственные.