Изъян в тебе

Если Гарри мог что-нибудь сказать о себе со стопроцентной уверенностью, так это то, что он умел наслаждаться жизнью и пользоваться теми дарами, что были даны ему свыше: он был везунчиком и отлично это осознавал. В отличие от надменных, заносчивых и чопорных сородичей, считавших себя высшими созданиями — так как по преданию в каждом из них находилась частичка самого Мерлина, — Гарри воистину был дефектным. Дефектным, потому что не видел смысла так морозиться, задирая нос, и одновременно воплощать собой само милосердие и любовь к ближнему. «Падший ребёнок», — причитала его бабка Юфимия. «В каждой семье есть паршивая овца», — бубнил дядя. «Ох, дитя», — вздыхала мама. «Образумься», — добавляла тётя. «Добьёшься, что тебе вырвут крылья и сбросят под землю. Рогатые будут тебе роднёй, а не мы», — кисло повторял дед раз за разом, словно эти сказки могли напугать кого-то помимо детей. Гарри лишь пожимал плечами в ответ и поступал по-своему. Спорить с целым семейством было себе дороже. Да и зачем? Ни они не поменяют своего мнения, ни он этого не сделает. «Ты ещё слишком юн, — вздыхал отец. — Потом поймёшь». Что ж, юность не порок. И, пока «озарение», о котором говорил отец, на него не снизошло, Гарри просто старался быть счастливым вопреки всем и всему, намереваясь таким оставаться и дальше. Пусть любовь к простым радостям жизни, будь то секс, вкусная еда, громкая попсовая музыка, яркая одежда, хреновый боевик или слезливый роман, делает из него паршивую овцу; пусть он будет беззаботным и легкомысленным, а не одухотворённым и вдумчивым — это его проблемы, а не их. И всё шло по плану, пока в созданном им персональном раю не нашёлся один небольшой изъян — этим изъяном оказался его сосед по комнате, Том Риддл. Казалось, нельзя было найти никого более скучного, чем мертвяки: лишь они были чопорнее ангелов. Идеальны в своём бессмертии: каждый волосок к волоску. И, словно в наказание за расшатанные нервы родни, ему в соседи достался именно представитель этой знатной расы. «Да это кара небесная, брат», — пошутил бы его кузен Дадли — единственный в семье, с кем Гарри всегда находил общий язык. Разумеется, существовало множество стереотипов. Стоило только открыть «Истина и враки» Риты Скитер или «Подлинная история каждой расы» Батильды Бэгшот, чтобы посмеяться да поплакать от того, что было выдумано на протяжении веков скучающими зеваками. «И взгляд их лучистый вдаль устремлён, пока пальцы струны перебирают, а выразительный голос распевает псалмы… И нет созданий более прекрасных, более совершенных, милостивых и мудрых, чем крылатые посланники, ибо посланы они самим Мерлином, чтобы неустанно охранять этот мир и поддерживать в нём баланс…» — упоминалось там. Кроме истинного предназначения, ему ещё предписывали собственное место на облачке, умение играть на арфе, а также золотые сандалики и тогу вместе с кучей белокурых кудряшек на голове. Основываясь на чём, интересно? Вампиры спали в гробу, чурались чеснока, не отражались в зеркалах и постоянно думали лишь об одном — о человеческой кровушке. Оборотни голышом бегали по лесам, выли на луну и отгрызали голову в приступе ярости заблудшим путникам, которые, к своему несчастью, успели увидеть их или их причиндалы — Рита Скитер не уточняла. Драконы и виверны обязательно жили в мрачной пещере и спали на кучке золотых галлеонов, завтракая и обедая человечиной, решившей украсть у них дорогущую подстилку. И всегда неудачно, стоило заметить. Колдуны да ведьмы с утра до вечера сидели в какой-то избушке около своего котла, который обязательно пузырился чем-то зелёным, и размешивали это варево ложкой, сделанной из ноги какого-нибудь несчастного. А этажом ниже — под землёй — вокруг такого же котла плясали краснокожие демоны, тыкая внутрь трезубцами, собираясь наказать грешников… В произведении Скитер было почти тысяча страниц в каждом тому, поэтому Гарри было сложно упомнить всё — даже с его феноменальной памятью. Вот только о расе Тома упоминалось значительно меньше всех остальных. «Неживых», как они себя сами нарекли, чтобы их не путали с вампирами и призраками, было существенно меньше. Все три расы входили в так называемую троицу нежити, и часто их просто называли «ожившими мертвецами». А затем для неживых и вовсе подоспело определение «зомби», сформулированное знаменитым исследователем и колдуном Бабайди Экинбадом. Что до зомби, то они являлись бессмертными созданиями, не пьющими кровь, в отличие от вампиров, и обладающими постоянной телесной оболочкой, в сравнении с призраками… И всё. После такого краткого пролога был составлен длинный перечень «фактов» и кровавых подробностей из будней неживых. Например, зомби были туповатыми созданиями, которые с трудом говорили — во многих случаях шепелявя — и ходили вразвалку, потому что из-за омертвевших зон мозга не могли правильно контролировать свои движения. Их серо-зелёная кожа обычно спадала струпьями или слезала до кости, а запах гнили витал вокруг еле заметной дымкой, которая отпугивала всё живое, кроме туч навозных мух. Чаще всего зомби были лысыми и почти беззубыми — что зависело от стадии разложения, — могли иметь только один глаз, так как часто теряли второй во время сна — и зачем, спрашивалось, им нужен был сон, если они уже мертвы? А могли и вовсе быть слепыми на оба глаза. Также зомби зачастую теряли конечности, поэтому прикрепляли себе руки и ноги таких же несчастных пойманных (и съеденных?) путников, которые до этого убежали от оборотней и попали в котёл к ведьмам... Подобная деформация усложняла их моторику ещё больше. И, в конце концов, если вампиры до трясучки нуждались в крови, то зомби — в мозгах. Чужих мозгах. Гарри, разумеется, прочитавший книгу в возрасте семи лет, был весьма озадачен тем, что в школе ему придётся столкнуться с кем-то… столь необычным. Ведь вампиры почти ничем не отличались от них самих, как и призраки, чья особенность заключалась в том, что они могли развоплощаться, и в таком состоянии находились большую часть времени. Конечно же, когда он перешёл определённый возрастной порог, то стал снисходительнее относиться ко всему вышеупомянутому, хотя и продолжал считать, что если когда-нибудь среди одноклассников окажется зомби, то тот непременно попытается съесть его мозги. Вот только зачем тупому зомби учиться? Поэтому вскоре домыслы превратились в слухи, а затем и в неоспоримые факты: раз рядом нет ни одного мертвяка, то это потому, что «зомби слишком глупы, чтобы закончить начальные классы», — так, посмеиваясь, твердили вампиры. Так что первое столкновение Гарри с этой расой стало подобно откровению. И нет, первым мертвяком в его жизни был не Том. В старших классах к ним перевёлся новенький, и многие не могли понять, что он вообще такое. Целый день они делали ставки, тайно передавали опросники — в общем, развлекались как могли, вскоре придя к выводу, что блондин — обычный вампир из какого-нибудь древнего рода. Однако споры не утихли до тех пор, пока тот не подошёл к доске и не написал заглавными буквами: «Я — зомби». А затем, надменно обведя класс льдистым взглядом, спросил: «Ещё вопросы будут?» Вопросов, естественно, было много. Что ж, многие из стереотипов развеялись, как приметное вонючее облако, о котором упоминалось, и струпья. Драко Малфой вообще ничем не пах. Он был просто бледным — настолько, что можно было увидеть тонкие голубоватые вены под кожей, — передвигался изящно и учился получше многих. И Малфой не ел мозги: он брал обычный школьный ланч в столовой. Впрочем, на подносе оставалось больше, чем попадало в чужой желудок, поэтому нельзя сказать, что он был прожорлив, как им предписывали. «Может, они едят только свежие мозги…» — шушукались оборотни. «Прямо из черепушки», — смеялись вампиры. Малфой же презрительно кривился, а Гарри представлял, что все они для него, словно курятник — для лисы. Однако это и правда было странно: в школьной столовой не существовало специального меню для зомби, как существовало оно для вампиров или фей, к примеру. Поэтому или же поедание мозгов — тоже сказка, или есть какие-то особенности, о которых, разумеется, было неудобно спрашивать. В двенадцатом классе все вопросы разрешились сами собой. Малфой неожиданно перестал ходить в столовую, став ещё бледнее. Светлые волосы буквально выгорели, засеребрившись, а глаза, напротив, потемнели, приобретая некий мистический отблеск. А затем тот стал таскать с собой контейнеры. И тогда даже оборотни морщились, когда видели, как он вгрызался в сэндвич с начинкой из мозгов. Гарри же не мог отвести взгляда от зубов: у вампиров перед процессом поглощения крови — без разницы: разливная или свежая — появлялась пара клыков, у Драко же этих клыков было много, что делало его похожим на акулу с несколькими рядами зубов, которые куда-то девались по окончании трапезы. Что до характера, то Гарри уяснил одно: зомби чванливые и далёкие от всего мирского существа без чувства юмора и тяги к жизни. Он искренне не понимал, зачем нужно это самое бессмертие, если у тебя на лице маска вечного равнодушия? Если вечность становится каким-то наказанием, а не наградой? Гарри с его принципами и радостью к жизни буквально было тошно от исходящей от Драко безысходности, которую тот, наоборот, считал своим шармом — особой изюминкой. И неприязнь, впрочем, была взаимной. Вот только Малфоя воротило буквально ото всех, и даже от близких по духу кровососов, которых он считал «несовершенными в своём бессмертии». Гарри тогда не понимал, что именно тот хотел этим сказать, ведь, по сути, если это было намёком на зависимость вампиров от крови, то таким же слабым местом обладали и зомби с их-то страстью к мозгам. Лишь позже он осознал, что это было упрёком их желанию жить, как все прочие смертные расы. Желание, которое, по всей видимости, Драко не разделял. Поэтому, когда на пороге его комнаты застыл очередной мертвяк, Гарри не то чтобы был раздосадован, он был растерян и даже, можно сказать, зол. Возможно, их знакомство началось не на той ноте, но Гарри понимал, что если зомби будет наполнять его жизнь безысходностью, буквально заставляя стены их комнаты пылать трагизмом, то сосуществование станет чем-то нереальным. И поэтому отправился к декану. Однако Дамблдор лишь развёл руками, мол, свободных комнат нет, а затем усмехнулся, добавив, что подобный опыт может быть полезен для обоих. Гарри от злости воспользовался окном, а не дверью, выпорхнув наружу, тем самым заработав первый нагоняй: летать в определённое время по кампусу было запрещено. Да и полёт, обычно успокаивающий и дарящий безмятежность, впервые не помог ему, потому что стоило вернуться в комнату, как на него уставились алые, чем-то недовольные глаза мертвяка, разбирающего свои вещи. И взгляд этот преследовал его до сих пор — даже во сне. К тому же не только суть Тома нервировала Гарри, но и некоторые детали их совместного быта. Например, холодильник, находящийся на кухне, которой была оснащена каждая комната общежития, что делало её похожей на небольшой лофт. Хоть все студенты имели привычку посещать кафетерий при университете. Все, за исключением Тома Риддла, само собой. Вследствие чего холодильник всегда был заполнен мозгами… и другими органами: печенью, сердцем, лёгкими… Гарри прекрасно помнил первый раз, когда собрался забросить внутрь коробку с пирожными и пиво. Одного лишь вида разных контейнеров с чем-то розовато-алым, склизким и сырым на вид хватило, чтобы заставить его желать выплюнуть хмельной напиток обратно в банку и закинуть её куда подальше. Ясное дело, что он не собирался оставлять свою еду рядом с… этим. Тома же вообще ничего не смущало. Естественно, если ты с детства лопаешь младенцев — наверное? — то вряд ли вид органов будет тебя напрягать. Гарри же не мог ничего поделать со своим чувством прекрасного: он ценил красоту, как и любой другой ангел. Это было единственной чертой, оставшейся в нём исправной. Или он так считал до того, как стал делить комнату с зомби. «Надеюсь, ты не слопаешь мой мозг», — осторожно пошутил Гарри в первую же ночь, чтобы попытаться хоть как-то разрядить обстановку, на что Том ответил: «Птичьи мозги меня не интересуют». Этот засранец был таким же высокомерным выскочкой, как и Малфой, только гораздо более злобным и мстительным. Поэтому Гарри не испытывал никаких угрызений совести, когда не давал мертвяку спать: он прекрасно знал, что сон для Риддла был своего рода привычкой, а не необходимостью, и тот спокойно мог бодрствовать целую неделю до экзамена, готовясь и тем самым мешая спать самому Гарри. А для него сон был как раз таки нуждой. Гарри также раздражало, что Риддл нуждался в идеальном порядке вокруг себя. Буквально с точностью до миллиметра, и стоило ему что-нибудь сдвинуть или просто задеть, как в ответ прилетало гневное шипение. Сам же Том перекладывал его вещи с места на место без зазрения совести — и что с того, что майка валяется посреди комнаты, а книги около унитаза? — и даже выкидывал бутыльки с любимым гелем для душа, когда там ещё оставалось, — хоть и на самом донышке. Его раздражало, что ночью Том ходил по нескольку раз в туалет, зачем-то включая свет, чем, разумеется, будил его. Гарри буквально бесило, что он мог проснуться от гремящих кастрюль на кухне, ведь мертвяку вдруг могло понадобиться готовить в три часа ночи… и готовить в кромешной темноте, потому что тот прекрасно видел без света, но стоило ему шагнуть в сторону в ванной, как свет тут же зажигался. Гарри никак не брал в толк, он что, член свой без света не мог найти, пока справлял нужду? Ещё больше Гарри раздражало то, что у Тома был питомец — змея. И он мог выпустить гадюку из террариума, а затем Гарри находил её гнездо у себя в шкафу, в кровати, под кроватью. Как-то раз он даже обнаружил её посреди пары в своей сумке: Нагини за ночь устроила себе там лежбище. Это было вопиющей несправедливостью: у Тома был питомец, а у него — нет. Поэтому Гарри завёл себе канарейку. Но спустя неделю, вернувшись после лекций, он нашёл лишь пару жёлтых пёрышек в клетке — эта образина слопала Егозика. И Гарри даже засомневался, кто именно стоял за этим: змея или её хозяин? Тогда он перешёл к тяжёлой артиллерии: приобрёл сову. Между Нагини и его Буклей установилось своего рода гармония, чего нельзя сказать о них с Томом — они были словно вода и масло. И поэтому никак не могли притереться друг к другу. Том был едким, как дым, и таким же вездесущим. И всё чаще Гарри задыхался, потому что была и другая сторона их сосуществования: мертвяк, казалось, сделал своей целью извести Гарри, постоянно обламывая и лишая всех удобств. Начиная с еды, которую Гарри не мог принести в комнату просто потому, что её негде было хранить, и закачивая свиданиями. Даже вечеринки и те обернулись против него. После организованного им приёма Гарри до сих пор мутило. «У меня тут тусовка намечается. Присоединишься?» — совершенно невинно оскалился Риддл, а Гарри, посчитав это первым шагом навстречу друг другу, сдуру согласился. Что ж, когда он услышал громыхающую музыку и зашёл в комнату, то застал странную картину: длинный, непонятно откуда взявшийся в их комнате накрытый стол, за котором сидело чинное собрание во главе с Томом. У Гарри аж мурашки по коже пробежали от дурной атмосферы, воцарившейся в его до этого момента уютном уголке. Однако он сдержался, решив дать Риддлу шанс, — всё-таки им нужно как-то жить пять лет — и присел на единственное свободное место. На него тут же уставилось несколько пар глаз, и Гарри даже гадать не пришлось: почти все присутствующие были зомби, за исключением двух вампиров и одного призрака. А пока он перебрасывался несколькими фразами с приятелями Тома, сам Том приблизился к нему с непроницаемым выражением лица. «Отведаешь?» — спросил он, а затем, склонившись над его плечом, стал накладывать… еду. Да уж. Гарри помнил, как между яркими зелёными листьями салата стали поблёскивать покрытые кровью куски мозга, на шпажке меж сыром было нанизано нечто похожее на нарезанный язык, а в его чашке всплыл глаз. Он едва успел покинуть комнату, прислонившись к захлопнувшейся за спиной двери, как услышал взрыв хохота. Естественно, он позорно сбежал. Однако справедливости ради следует сказать, что со временем Гарри привык к чужим эксцессам и даже перестал морщиться, когда Риддл закусывал чем-то эдаким. Что нельзя сказать о другой стороне жизни, с чем Гарри не мог примириться до сих пор. И это были испорченные мертвяком свиданки. Ангелы могли сколько угодно скрывать свою любвеобильность на публике, делая морду кирпичом, но через «телесные услады» они познавали «торжество души». Недаром было столько полукровок – нефилимов. Гарри же не видел смысла в том, чтобы таиться — за что и получал половину выговоров: не за само действие, а за то, что он не накидывал на себя мантию с капюшоном, чтобы проникнуть в чужую спальню — не дай Мерлин его кто-нибудь увидит. И уж если Гарри не таился от наседающих на него родичей, то тем более не видел нужды зажиматься в присутствии соседа. Однако Риддл, по всей видимости, был несколько иного мнения. Сначала он бесцеремонно прерывал их, указывая на дверь, что, разумеется, частично, но портило сам процесс: не все оставались безучастными к присутствию третьего лишнего. Однако, когда подобное не работало, то Том стал покидать комнату. Потом стал уходить в туалет, потом и вовсе перестал двигаться, вставляя в уши наушники и отворачиваясь, а потом и перестал отворачиваться, с усмешкой наблюдая за ними, будто зритель в кинотеатре. Но раскрытый в Томе вуайерист, Гарри, разумеется, не смущал. Проблема появилась несколько позже: когда он заметил, что стал сильнее возбуждаться от изучающего взгляда, направленного на него, и начал искать этот взгляд вместо лица партнёра. Именно в тот момент Риддл добился своего: Гарри ретировался, решив, что уединение — не самый худший из вариантов. Однако даже в номере отеля странное ощущение никуда не исчезало — мертвяк поселился в его мыслях. И не только. Гарри даже подумал, что, подсматривая, тот его сглазил: дескать, у меня не стоит, пусть и у него не будет… А ведь зомби вообще не были заинтересованы в этой стороне жизни, как ему казалось. Драко ни с кем не встречался, даже в тот самый период, когда у каждого второго гормоны бушуют и бабочки в животе трепещут. Малфой наблюдал за влюблёнными, как за парочкой клинических идиотов, и презрительно кривился. Вскоре прошёл слушок, что у зомби просто отсутствуют чувства, а ещё и либидо в вечной спячке, ведь они «мертвы» и, в отличие от вампиров, не снабжают свой организм животворящей кровушкой, способной зажечь в их жилах искру. Гарри тогда с неким скепсисом отнёсся к слухам — мало ли Малфою просто никто не нравился в их школе, — но Том подтверждал эту теорию: за полтора года Гарри не видел его ни с кем в чём-то, хоть отдалённо напоминающем романтические отношения. А ещё у Тома отсутствовала такая важная составляющая в жизни мужчины, как утренний стояк, насколько Гарри мог за этим пронаблюдать. Хоть то, что Том всегда спал в одежде и под пуховым одеялом — даже с наступлением жары, — несколько усложнило слежку, но в какой-то определённый момент Гарри пришёл к выводу, что слухи правдивы: зомби, возможно, не нуждаются в утолении подобных потребностей. Что, впрочем, ему показалось логичным. Тем не менее любопытства это не удовлетворило — у Гарри появилось множество других вопросов: к примеру, как они размножаются? Вряд ли двухсотлетний старик пошёл бы в универ, а значит Риддлу в момент поступления и правда было восемнадцать лет, как и самому Гарри. С вампирами всё было проще, как, впрочем, и с призраками, а вот учебника про пестики и тычинки у зомби в библиотеке не нашлось. В интернете же было слишком много разных теорий, шуток и небылиц, как и в книге Скитер. Из всей доступной информации он извлёк, что зомби скрывали некоторые из своих традиций после какого-то древнего конфликта с колдунами. И тем не менее Гарри всегда был весьма любознательным и упорным — этого у него не отнять, — поэтому, начиная с этой точки, их отношения усложнились: он стал прощупывать почву. Том словно не понимал его намёков или же игнорировал их нарочно, делая вид, что Гарри опять ляпнул какую-то несусветную чушь, к которой он даже прислушиваться не собирается. Прямые вопросы Риддл также игнорировал, отвечая вопросом на вопрос: «Ты умственно отсталый, Поттер?» Но Гарри не сдавался и задавал наводящие вопросы, во всех деталях описывал Тому свои любовные похождения, доводя его этим до белого каления, что, в свою очередь, доводило самого Гарри чуть ли не оргазма, ведь, в отличие от Малфоя, Риддл был более эмоционален. И поэтому, смотря сейчас на закрывшуюся за возмущённым Томом дверь, он усмехнулся, вспоминая его ошарашенное и будто бы смущённое лицо, но тут же нахмурился, стоило вспомнить и другое: довольную рожу Долохова. Шумно вздохнув, Гарри повернулся набок, укрываясь крылом, и откинул комикс к стенке. Над головой нервно заухала Букля, а в ванной послышался шум воды. Какого чёрта они делали вместе в одной кровати?