Морские ветра несут только соль

Я впервые увидел его в первый день осени. Война только-только окончилась, и я, кутаясь в тонкое пальто, проходил мимо пристани, спеша за хлебом и лекарствами для сестры. Тогда-то я и увидел толпу, полицейские машины с зажжёнными мигалками и великолепные корабли чужой страны. Они медленно причаливали к берегу, и люди кричали, громко и гневно, а полиция пыталась разогнать их. Я в очередной раз удивился. Только потерпев поражение, люди, изнурённые войной, всё ещё находили в себе силы негодовать и пытались изгнать захватчиков. Они, все эти люди, были безоружны, но ярость, благородная ярость, кипела в них, и я искренне уважал это, я гордился этим, хоть и моей силы не хватало на протест. Я тогда остановился, опустив руки в карманы и сжав там мятые купюры. Не хотелось мне становиться жертвой мальчишки-вора. Я клялся себе, что мне просто хочется посмотреть, что это — чистой воды любопытство, но в глубине души я понимал — это всё корабли. Они манили меня к себе с самого детства, и, если бы не ранняя гибель родителей и слабое здоровье сестры, я бы давно уже плавал по чужим морям, в тех краях, где тепло и нет вечной осени. Может, я увёз бы туда и сестру. Это наверняка помогло бы ей чувствовать себя лучше. Тем временем корабли причалили. Я стоял на очень удачном месте. Людей тут не было, но корабли я видел просто отлично. Я мог разглядеть все мельчайшие детали, я мог рассмотреть лицо каждого матроса. Я опёрся на шаткий заборчик, отделяющий меня от бездны ледяных волн, я был не в силах оторвать взгляд от кораблей. Солёный ветер бил мне в лицо, мурашки табунами носились по замерзающему телу, а я всё смотрел. Якорь был сброшен и по трапу на берег стали сходить люди. Полицейским удалось прорыть в толпе тонкий коридор и они своими телами с трудом сдерживали его живые стены. Чужие тонкой вереницей поспешили по живому коридору. Все, как один, они были в чёрных плащах и таких же шляпах, все они прикрывали свои лица, словно боясь быть узнанными. Я знал, от чего это — среди них были предатели. Они по очереди подходили к дорогим чёрным машинам и садились в них пачками. Машины, ревя моторами, уезжали, освобождая место следующим. Уже скоро люди перестали сходить с корабля, и я заприметил последнего из них. Он своё лицо не скрывал, но по коридору шёл в окружении пятерых крепких парней. Он смотрел гордо и прямо, он точно знал, что делает и зачем здесь. Для него прибыла отдельная машина. Один из парней открыл перед ним дверь, и я подумал: «Важная шишка!». «Важная шишка» вдруг взглянул в мою сторону. Наши взгляды встретились. Дрожь пробила меня, и я, пожалуй, никогда не смог бы сказать, от холода было это или от его взгляда. Я отвёл глаза, и в тот же миг он опустился в машину. Дверь бесшумно закрылась, машина тронулась. Зрелище было окончено. Я, от чего-то чувствуя лёгкое смущение, поспешил уйти оттуда. Я зашёл в аптеку и купил целую банку белых таблеток и бутыль лекарственного снадобья, потратив на это почти все деньги, что у меня были. Зайдя в булочную, я обнаружил, что на хлеб денег уже не хватает. Это было плохо, но не смертельно; дома оставалось немного сухарей и жидкой похлёбки. Я собрался уходить, как пекарь, окликнул его. — Эй, парень! — сказал он, — тебе хлебу надо? Я кивнул, ощущая некую неловкость, но ожидая следующей его фразы с голодным трепетом. — Тяжело молодёжи живётся нынче, — пробормотал он, — вон, бледный какой… Я подумал, что сестра ещё бледнее. Иногда она напоминала мне снег, и каждый раз я боялся, что, прикоснувшись к ней, ощущу такой же зимний холод. Он вдруг подхватил одну из булок с полки и завернул её в бумажный пакет, а после протянул мне. — Возьми, — велел пекарь, — Может, это поможет тебе… Он тяжело вздохнул, в глаза его отразилось сожаление, но я почти не обратил на это внимания. Я, робко поблагодарив его, принял дар и спешно выскользнул из булочной. Путь до дома был холодным. Я ворвался в нашу квартирку и торопливо закрыл дверь, прислушиваясь к тишине. Я не стал снимать пальтишко. Дома было холодно, а простыть мне не хотелось. Оставив хлеб на столе, я поспешил в комнату к сестре. Она, как обычно, лежала на старом диване, укутанная во все шерстяные одеяла, что у нас были. Её глаза были закрыты, лицо спокойно, волосы, длинные и рыжие, неопрятными сосульками растрепались по подушке. Она чуть раскрыла веки, услышав мои шаги. — Привет, — сказал я, — Я вернулся. Как ты?.. — Хорошо, — ответила она, — лучше, чем вчера. Ей всегда было лучше, чем вчера, но с каждым днём она неумолимо угасала. Я боялся, что наступит день, когда её волосы, рыжие, как огонь, сгорят, побелеют и станут словно зола. — Я принёс лекарства, — проговорил я, проводя пальцами по её волосам, — Выпей их. Всё будет хорошо, Мелиса… — Зачем? — спросила она, и её голос, о, её голос был так безнадёжен, — Они не помогают. В следующий раз не покупай их. Купи лучше мяса и овощей, сам нормально пое… Она закашлялась, зажала рот бледной ладошкой, а когда опустила руку, я разглядел на коже тёмную кровь. В груди что-то защемило. Я давно уже знал, что сестра больна чахоткой, но её кровь каждый раз словно становилась моей. — Давай вымоем мои волосы, — внезапно предложила она. Я согласился. Я разогрел воду и помог ей усесться в лохани. Она съёжилась, обнимая себя руками, мурашки покрыли её кожу. Я принялся намыливать её волосы, а она сидела, смотря в одну точку равнодушным взглядом. Смыв с неё всю пену, я накинул на её горячие плечи полотенце и помог встать. Она вытерлась, и я проводил её до дивана, уложил, укутал и оставил там. На кухне было довольно тепло и приятно пахло подаренным хлебом. Давно не доводилось мне чувствовать такого аромата. На газовой плите одиноко стояла кастрюлька. Я зажёг конфорку, разогрел суп и разлил его по тарелкам. Одну я выпил тут же, а в другую, куда положил больше гущи, накрыл ломтём хлеба и отнёс сестре. Она молча принялась есть. Я знал, она не хотела, чтобы я видел это, но ложка в её руках дрожала и даже такое простое действие, как подношение пищи ко рту, стоило многих её сил. Я оставил её и отправился к себе, в свой чуланчик рядом с кухней. Там было холодно, ещё холоднее, чем в комнате сестры, пахло сыростью и гниющей листвой. Матрас, изъеденный молью, был тонок и потрёпан, крохотное окошко не давало достаточно света даже для такой комнатушки. Удивительно, но я любил это место. Только тут я мог искренне шептать себе под нос заветные слова «Дом, милый дом». Я лёг на матрас, закинул руки за голову, прикрыл глаза и задремал, сам того не заметив. Меня разбудил кашель. Громкий, резкий, отчаянный и истошный, он резал слух, он заставлял кровь застывать в жилах от ужаса. Я вскочил и кинулся к Мелисе. Она лежала, сжавшись в комок, и прижимала к губам грязную тряпицу. Глаза её вымокли от слёз, щёки раскраснелись, а рядом, на тумбе, рядом с ножницами, лежала связка её огненных волос. Сама её коса была обкромсана грубо и неумело, рыжие пряди торчали то тут, то там. — Мелиса, — прошептал я, — Зачем ты?.. Она повернулась и посмотрела на меня. Грустно и ободряюще одновременно. — За волосы дают хорошие деньги, — сказала она, — Они нужны нам. Продай их… Снова кашель разодрал её горло, она прижала ко рту тряпку, сплёвывая кровь туда, а я поспешил подать ей стакан воды. Она выпила его большими, жадными глотками. Я смотрел на неё. Я очень, очень устал. *** Газеты пестрели жирными заголовками. Новый градоначальник, прибывший из чужой страны, вводил свои порядки. Комендантский час, одна вера на всех граждан. Люди злились, но ничего не могли поделать. Война вымотала их. В ту пору Мелису одолел приступ сильнейшего кашля, и я мог только благодарить Господа за те деньги, что дали в обмен на Мелисины волосы. Их хватило на более качественные и действенные лекарства, да ещё и на доктора, который, осмотрев сестру, поохал и выписал непонятный мне рецепт. Новые лекарства помогали лучше прежних: от них кашель стихал, и Мелиса погружалась в глубокий сон без обычных кошмаров. Я оставил спящую сестру и пошёл на улицу. Хотелось прогуляться и проветриться, выбросить из головы всё на свете. На улице моросил обыденный дождь. Холодная вода пробиралась в самые затаённые уголочки, и вскоре я промок до последней нитки. На скамейке лежала забытая кем-то газета, и поднял её, грязную и промокшую, развернул и, только взглянув на титульный лист, отбросил в сторону. Теперь со всех газет города на меня смотрел он, «важная шишка». Проходя мимо малой площади, я услышал гомон множества голосов и увидел взбудораженную толпу. Они что-то кричали, махали руками, но понять что-то из их слов мне не удалось. Где-то далеко взвыли сирены, и я поспешил уйти оттуда. Этой же ночью меня разбудил топот тяжёлых сапог и раскатистые удары, такие, будто кто-то бил кулаком о дерево. Я, сонный, со слипающимися глазами, направился к двери и прильнул к глазку. Пятеро людей в новой форме столпились на лестничной площадке, а шестой барабанил по соседской двери. Когда мой сосед всё же открыл им, они накинулись на него, стянули ему руки за спиной и, подхватил за локти, повели вниз. Вскоре от подъезда отъехал фургон. Сестра позвала меня, и я пошёл к ней. Она лежала, приподнявшись на локтях, и встревоженно смотрела на меня. — Что это было? — спросила Мелиса. — Ничего особенного, — ответил я ей, — Спи. *** По воскресеньям был мой единственный выходной. Все остальные шесть дней я вставал ровно в шесть, натягивал свою самую приличную одежду и спешил по промозглым пустынным улицам на работу. Я служил помощником садовника в доме одного из городских чиновников. Своего господина я видел лишь пару раз, да и то мельком, но вовсе не жаждал более близкого с ним знакомства. Он платил мне небольшие деньги раз в месяц, и этого хватало. Я подравнивал и без того идеальные кусты с семи утра до семи вечера, и только потом шёл домой, уставший, с подкашивающимися ногами и ноющими мозолями на пальцах. Моя работа устраивала меня. Тут никто не бил, не унижал, тут можно было оставаться незаметным и всё равно получать свои гроши. Главный садовник тоже был человеком хорошим и, прознав о болезни Мелисы, стал украдкой подкидывать мне в карманы мелочь. Я прекрасно знал об этом, но ничего не говорил: деньги были нужны, да и доброго старика обижать не хотелось. И вот, в моей жизни наступила очередная суббота. С самого утра зарядил дождь и всё никак не кончался, поэтому я, одетый в довольно хороший плащ, всё равно промок. Где-то в пять часов пополудни к ограде участка подъехала великолепная чёрная иномарка. Я, заметив её краем глаза, устремил всё своё внимание на неё. Тем временем из дома спешно, прикрываясь чёрным зонтом, вышел мой господин и, быстро перебирая ногами, направился прямиком к иномарке. Из машины вылез человек. Высокий, в длинном, до колен, пальто, чёрной шляпе и с ледяными голубыми глазами. Он был чертовски красив и ровно настолько же опасен. Ледяная дрожь пробила меня. Я мог бы сказать, что это от дождя, но я знал, что это всё от того, что именно этот человек смотрел на меня с первых страниц газет, именно он рассматривал меня тогда, на пристани. Что-то словно надавило на мой затылок, и я вжал голову в плечи, чуть пригнулся, пытаясь спрятаться за зелёной изгородью. Руки предательски дрожали, и ножницы в них слегка позвякивали. Чтобы успокоиться, я кое-как отрезал особо выпирающую ветку, и она с тихим шорохом упала на землю. Люди шли по главной дорожке к дому. Я выпрямился, не желая быть трусом. Я опять защёлкал ножницами, но не смог заставить себя не посмотреть украдкой на ледяного джентльмена. Когда я поднял глаза, я увидел, что он тоже смотрит на меня. Смотрит и едва заметно усмехается. Мне стало страшно, так страшно, как не было никогда прежде. Этот человек не был знаком мне, он не делал мне ничего плохого, он просто смотрел, и этого хватало, чтобы меня сковывал ледяной ужас. Этот человек был слишком жесток для мира. В тот день я очень спешил закончить работу, и последние полчаса смены просидел в тесной комнатке, набитой всяким барахлом по типу лопат и граблей. Потом, спешно переодевшись, я выбрался через чёрный ход и быстро зашагал к дому. Дождь всё не кончался. Был уже вечер, улицы тонули в полумраке, тусклые фонари плохо справлялись со своей работой. Я шёл и шёл, и улица казалась нескончаемой. Она словно была тоннелем в иной, страшный мир. О, как я был прав, думая об этом. Я много раз думал, изменилось ли что-нибудь, пойди я по другой улице. Наверное, нет. Такова была воля Господа. Тогда полумрак рассёк яркий луч света. Это был свет фар, а за ним пришёл и грохот мотора. Я не обратил на это внимания. Потом машина затормозила рядом со мной, и кто-то окликнул меня: — Эй, парень, постой! Я подумал, что эти люди, должно быть, просто заблудились и просто хотят спросить дорогу. Я остановился, готовый помочь им. Машина подъехала ближе и остановилась, окно задней части опустилось, и при тусклом освещении я увидел там то самое лицо. Он смотрел на меня со всё той же издёвкой, и я развернулся, желая уйти, но его голос остановил меня: — Стой, — приказал он, и я остановился, — Подойди, — велел он, и я подошёл, опустив голову, как нашаливший школьник. Я стоял, а он сверлил меня ледяным взглядом. Наконец, он заговорил: — Сядь. Я подвезу тебя. — Нет, — пролепетал я, — Нет спасибо, я… — Сядь, — перебил меня он, — Я заплачу. Я замялся. Я никогда не отказывался от денег, но сейчас готов был уйти, точнее, убежать, но тут перед глазами возникла кашляющая Мелиса. Я сломался. Я потянул на себя дверь машины, и она поддалась. Я опустился на дорогое сиденье, прижался к захлопнувшейся двери, боясь смотреть на моего спутника. — Где ты живёшь? — уже чуть мягче спросил он. Я едва слышно назвал адрес, и он, обратившись к водителю, велел: — Едем. Мы поехали. Он молчал всю дорогу, и я тоже не спешил начинать разговор. Когда иномарка закатила в знакомый маленький дворик, он вложил мне в ладонь пачку купюр. Я вылетел из машины и, не оглядываясь, взлетел по лестнице, к своей квартире. Сердце билось у где-то у горла, стучало часто-часто. Закрыв за собой скрипучую дверь, я прижался к ней спиной и медленно сполз по ней, сел на холодный пол, разжал ладонь. Мятые бумажки разлетелись по полу, я закрыл руками лицо, не желая видеть всё это богатство. Меня била сильная дрожь, ужас ледяным комом встал в горле. Я не чувствовал себя в безопасности даже тут, в этом маленьком мире, в котором были только мы с Мелисой. Именно она отвлекла меня от моего отчаянья. Тонким, слабым голосом позвала меня, и я осилил себя, встал и пошёл к ней. Она, как утром, лежала на кровати, закутанная в одеяло. — Привет, — сказал я, выдавив из себя улыбку. — Что приключилось? — Мелиса заметила мою напряжённость, и в её глазах заискрилось беспокойство. — Ничего, совсем-совсем ничего, — заверил её я, — Всё хорошо, Мелиса. Она не поверила мне. Я никогда не умел врать. *** Денег, что дал мне ледяной человек, было много. Настолько много, что их хватило бы на месяц хорошей, ничем не обременённой жизни. Однако я не был рад этому. Что-то грызло меня изнутри каждый раз, когда я брал одну из этих купюр в руки. Что-то шептало, что я ступил на очень скользкую дорожку. Я спрятал половину денег, оставил их на чёрный день, точно зная, что такой обязательно наступит. Потом я взял всё остальное и отправился в магазин, где накупил хороших, свежих продуктов, потом — новой одежды и лекарств, а после и большое тёплое одеяло для Мелисы. Но даже всего этого не хватило, чтоб израсходовать эти деньги. Мелиса не стала спрашивать меня, на что я купил всё это. Она лишь печально улыбнулась и плотнее закуталась в новое одеяло. Я был только рад тому, что на вопросы отвечать не придётся. В то воскресенье мы поели так хорошо, как не ели уже давно. Свежий хлеб, наваристый горячий суп и чашка крепкого чая — всё, что нужно было тогда для нашего хрупкого счастья. Я впервые за долгие месяцы слышал, как Мелиса смеётся, я смеялся сам, и в эти минуты я позабыл обо всём — о ледяном человеке, о проклятых деньгах, о бесконечном дожде за окнами, о Мелисиной болезни. Я был безнадёжно, абсолютно счастлив. Я знал — однажды счастье развеется, как туман над морем в утренние часы, как развивалось до этого тысячи раз, но мне было плевать. Счастье окончилось в понедельник. Я вновь должен был трудиться в чужом саду под моросящим дождём и промозглым ветром с раннего утра до вечера. Но это было всяко лучше, чем без конца думать о ледяном человеке, и потому я работал так, как никогда прежде. Теперь каждый день всё моё тело ломило, ступни жгло огнём, а всё, что я не брал бы, валилось из моих рук от безумной усталости, достигающей и разума.