Морские ветра несут только соль

Ледяной человек вновь появился в моей жизни в четверг. Он опять приезжал зачем-то в дом моего господина, и, пока шёл к крыльцу, смотрел на меня, стоящего в зелёной изгороди. Когда я шёл домой, его иномарка нагнала меня и он, как в прошлый раз, велел мне сесть. Я повиновался. На этот раз он не молчал. Вежливым, страшно вежливым тоном он расспрашивал меня о семье, о жизни, о работе, о прочих повседневных вещах. Я отвечал ему честно, ни разу не солгав. Он остался доволен и зачем-то назвал мне своё имя — Вильгельм. Моего он так и не спросил. Снова я добрался до квартирки с бешено бьющимся сердцем и добрые полминуты приходил в себя. Деньги, которые он дал в этот раз, я спрятал в тайник. Я был подавлен, как и в прошлый раз, но не позволил отчаянью взять над собой верх. Я понимал, что сейчас моё спокойствие и здравое мышление важнее, чем когда-либо прежде. В это воскресенье я оставил спящую Мелису одну дома и выбрался на улицу. Дождь прекратился, из-за туч выглянуло яркое солнце, и весь мир моментально прогрелся, растаял под его ласковыми лучами. Эта участь не обошла стороной и меня, и, гуляя по улицам родного города, я рассматривал сияющие стены старых домов и думал. Жизнь вокруг меня стала живей и прекрасней, всё больше и больше прохожих улыбались мне, стенам, всему миру, и я тоже улыбался, улыбался от всей своей души. Как наяву мне виделось, что я бреду по залитым солнцем дорогам не один; рядом со мной, смеясь и болтая без умолку, шагает загорелая Мелиса. Как в раннем нашем детстве, она улыбается и шутит немного нелепо и неловко, а потом заливается звонким хохотом и несильно сжимает мою ладонь в своих крепких пальцах. Это мираж, вызванный солнцем, окончательно просушил моё сердце от нескончаемого дождя. Мечты, мечты… Они прекрасны! Я шёл и улыбался, как последний дурак. Шёл мимо магазинов, автомобилей, деревьев. Я не знал, куда бреду, но ноги сами вынесли меня на пристань. В морских водах солнечные лучи играли бликами, пахло мокрым деревом и теплом, пахло солью моря и свободой. На горизонте я разглядел лёгкий белокрылый кораблик, что порхал с волны на волну, легко, как бабочка. Чужие корабли далёкой страны всё ещё стояли в нашем небольшом порту, но сейчас даже они, неприступные и грозные, казались родными и хорошими. Такими, будто кучка мужчин-рыболовов вот-вот спустятся по их трапам на берег, переговариваясь и шумя, принесут с собой запахи дальних берегов и свежей рыбы. Я понимал — от этих кораблей следует ожидать лишь людей в чёрных костюмах и мрачных матросов. Но перестать верить не мог. Я не знал, сколько времени провёл на пристани. Час, два, а может и десять минут. Очнулся я лишь тогда, когда причалил большой корабль, такой, каких в наших землях я не видел. Он был без парусов, без чистых полотен, дающих прочим судам птичью лёгкость. Люди на причале засуетились, забегали туда-сюда, и я поспешил спрятаться от хаоса. Я стоял в стороне, лениво наблюдал за работающими людьми. Гвалт их голосов был так силён, что я не расслышал шума моторов подъезжающих чёрных машин, и в пёстрой толпе не сумел разглядеть чёрных костюмов, а когда разглядел, было уже поздно. Прямо передо мной, как из-под земли, вырос ледяной человек со своими ледяными глазами и холодной улыбкой. Солнечное тепло словно тонуло в его холоде, и я заметил это лишь теперь. — Что ты делаешь здесь, Парталан? Внутри меня всё сжалось. Он назвал меня по имени, по моему настоящему имени, хоть я и не называл его ему. Он смотрел пристально и внимательно, терпеливо ожидая ответа, а я всё пытался понять, откуда он знает моё имя и зачем, зачем, чёрт побери, такой как я понадобился такому как он? — Моё терпение не бесконечно, — оборвал он мои размышления, — Отвечай. Я мог бы просто уйти, попытаться убежать, потому что он не имел права преследовать меня, я мог бы положить всему этому конец, но я был слишком труслив тогда, чтоб сделать это. И потому я ответил. — Я просто гулял, — сказал я, и почувствовал, что оправдываюсь. Перед ним, перед собой, перед кораблями, о которых мог только мечтать. Он моментально расслабился, но только внешне — стержень в его взгляде, придающий ему величественный вид, никуда не ушёл. Он всё так же пронзал его сердце. Он положил руку мне на плечо, устремил свой взгляд туда, куда смотрел и я, а потом спросил: — Тебе нравятся корабли? Он словно взглянул ко мне в душу, прочитал меня, как раскрытую книгу. Я не сказал ничего, я посмотрел на него, чувствуя, как что-то подбирается к моему горлу, и он встретил мой взгляд. Он смотрел насмешливо, с лёгкой издёвкой, будто упрекая меня в чём-то. — Что вам от меня нужно? — спросил я его, чувствуя, как колени начинают дрожать. — Ничего, ровным счётом ничего, кроме, пожалуй… тебя самого. Это удивило меня. Его ответ был странным, я не понимал, что он имеет ввиду, но уточнить не решился. Он усмехнулся, окинул меня взглядом и ушёл, оставив меня в безнадёжном удивлении. *** Это событие ещё надолго выбило меня из привычной колеи. Я стал часто бродить по улицам допоздна, я прятался от всех машин, проезжающих мимо, я долго не мог уснуть, ложась в кровать. Однажды иномарка ледяного человека всё же настигла меня, подкралась незаметно, выпрыгнула из тумана и затормозила рядом. Ледяной человек из окна приказал мне залезть в салон, но я, поддавшись страху перед ним, лишь ускорил шаг, а потом и побежал через какой-то проулок подальше от проклятой машины. Той ночью я не пришёл домой, пробродив по городу до самого утра. Мелиса долго пыталась выпытать из меня, где я пропадаю и что случилось, но я ничего не сумел рассказать ей. Однажды в субботу вежливый старичок-садовник, работающий вместе со мной, сказал, что мой господин зовёт меня к себе. Я удивился, но повиновался и, переодевшись в обыденную одежду, позволил горничной проводить меня в нужные покои. Там, сидя на креслах, сидели друг напротив друга они — мой господин и ледяной человек. Они разговаривали, но, стоило мне войти, замолкли. Оба они посмотрели на меня, а потом господин встал и вышел, странно взглянув на меня по пути. В этот миг я был готов умолять его остаться, но язык перестал слушаться меня. Ледяной человек велел мне сесть, и я покорно сел, не сводя с него взгляда. — Почему ты постоянно бегаешь от меня? — спросил он, и в его голосе я расслышал хорошо скрытую ярость. Ледяную, как и он сам. Я молчал, но он, кажется, и не ждал моего ответа. Он продолжил говорить, и говорил так, будто я был глупым ребёнком. — Ты не должен избегать меня, — объяснял он, холодно смотря на меня, — Если ты убежишь ещё раз, последствия будут не лучшими, ты меня понял? Я быстро кивнул головой. Он был человеком, властью не обделённым, и я не знал, как далеко он может зайти, и где лежит та грань, которую он не сумеет переступить. Я чувствовал себя кроликом, загнанным в лисью нору самой лисой. Я был абсолютно беззащитен, но и бежать через второй выход тоже не мог, потому что в лисью нору со мной попала и Мелиса. — А теперь ответь на вопрос, который я задал в прошлый раз: тебе нравятся корабли? Он не просил, не спрашивал, он приказывал ответить, и я понял, что если не подам знака, не дам ответа, он сочтёт это за бегство. Я вновь кивнул, боясь, что мой голос может подвести меня. Страшнее всего сейчас было показать, насколько мне страшно. Если бы он понял это, то сумел бы надавить ещё сильнее, заставить меня сделать сейчас что-то плохое. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он усмехнулся, рассматривая меня, а потом и вовсе рассмеялся жутковатым, непонятным смехом. Отсмеявшись, он сказал уже более мягко, будто извиняясь передо мной: — Расслабься. Я не причиню тебе зла, пока ты слушаешься меня. Это ничуть не успокоило мой страх. Это лишь встревожило меня больше, ведь я совсем не хотел слушаться этого человека. — Можешь идти, — проговорил он через пару минут полного молчания. Я встал и быстро, так быстро, как только мог, пошёл к двери, лишь силой воли заставив себя не срываться на бег. Он проводил меня взглядом, и я, покинув комнату, был почти уверен, что он прошептал мне в след «Беги. Пока можно, беги, кролик». И я побежал, стоило мне покинуть сад моего господина. Я бежал по улицам, наступая прямо в глубокие холодные лужи, я бежал, пачкая штаны и ботинки, я бежал, гонимый страхом и преследуемый холодными серыми глазами. Я сумел успокоиться, только пробежав почти весь свой долгий путь до дома. Постепенно я перешёл на шаг и, тяжело дыша, поплёлся вдоль серых стен. Я шёл дворами, подальше от большой дороги, по которой часто проносились машины. Я думал. Что будет со мной дальше? Нет, не так. Что со мной сделает ледяной человек? Чего он потребует от меня в следующую встречу? Как мне выпутаться самому, как сбежать, спася и Мелису тоже? Он ведь наверняка знает о моей сестре. Знает о её имени, о болезни, знает обо всём, что хоть как-то касается меня. Дома я первым делом соорудил нехитрый ужин для Мелисы и, сидя подле её ложа, наблюдал за тем, как она медленно ест. Она стала выглядеть будто здоровее: её кожа окрасилась в более тёплые тона, а лихорадочный блеск из глаз исчез. Я радовался этому, радовался тому, что новые лекарства помогали, хоть и понимал, что до полного исцеления ещё очень далеко. Так далеко, что его, возможно, никогда не удастся достичь. Мелиса, заметив моё настроение, тоже нерешительно улыбнулась, а потом спросила: — Завтра же у тебя выходной, да? — Да, — ответил я, забирая из её рук опустевшую тарелку. — Тогда, может, сходим погулять? Я чувствую себя намного лучше! Она смотрела на меня с надеждой, и я не сумел ей отказать. Мелиса обрадовалась, хлопнула в ладоши, и этот слабый хлопок эхом отразился от стен полупустой комнаты. — Я хочу принять ванную, — сказала она, когда эхо смолкло, — Я чувствую, что вся чешусь… — Конечно, — я улыбнулся и встал, — Подожди, я всё подготовлю!.. Я отправился на кухню, насвистывая под нос простенькую мелодию. Былой страх и отчаянье улетучились, не оставив ни следа. Мелиса попросилась принять ванну! Сама! В последний раз такое случалось давно, и обычно мне приходилось уговаривать её, а она молчала, смотря на меня с молчаливым упрёком. Я поставил грязную тарелку Мелисы в раковине и, не обращая внимания на собственный урчащий живот, пошёл в ванную. Я слил всю холодную воду, а потом, когда пошла горячая, заткнул пластиковой затычкой сливное отверстие. Когда уровень воды дошёл до трети, я вытащил из-под ванны старенькую бутылочку с шампунем и выдавил немного в воду. Пена, пышная, объёмная и белая, появилась практически сразу, и я руками разогнал её по всей поверхности воды. Наша мама тоже делала так, когда наполняла для нас ванну, а мы с Мелисой, стоило только маме выйти, зачерпывали полные ладони пены и швырялись ею друг в друга, будто снежками. Наполнив ванну до двух третей, я сходил за Мелисой, помог ей дойти до ванной, раздеться, залезть в горячую воду и принёс ей свежую одежду, а после, порадовавшись счастью в её глазах в тот миг, когда она зачерпнула пены в ладонь, я вышел, оставив её одну. Пока она купалась, я поужинал, потом сменил её постельное бельё, сам переоделся в более чистые вещи и проветрил Мелисину комнату. Мелиса позвала меня только минут через сорок, и я помог ей вытереться и одеться. Она, хоть и была ещё слаба, улыбалась и болтала без умолку, а я отвечал ей, невольно мечтая о том, чтоб так было всегда. В комнате я уложил её на диван и она, разморённая горячей водой, уснула быстро спокойным сном без кошмаров. Я долго, до поздней ночи сидел с нею рядом, листая древнюю книгу детских сказок и рассматривая её спокойное веснушчатое лицо. Воскресный день выдался не очень солнечным, но и не очень пасмурным, чему и я, и Мелиса были рады. Мы провели несколько часов, бродя по городскому парку и отдыхая на скамейках, а дома утомлённая прогулкой сестра уснула сразу, стоило ей только коснуться головой подушки. Я занялся приготовлением похлёбки на неделю, но это заняло у меня мало времени — всего один час. Мелиса ещё спала и я, не зная, куда себя деть, пошёл на улицу. Было уже около пяти вечера, но сумерки ещё не коснулись неба, и о скорой ночи напоминала лишь витающая в воздухе прохладная свежесть. Я брёл по довольно оживлённым местам, наблюдал, как одна за другой зажигаются вывески на дверях магазинов и как людей становится всё меньше и меньше. Близилось время комендантского часа, а я, будучи довольно далеко от дома, не думал поворачивать назад. Я спохватился лишь тогда, когда остановился, зачарованный ярко-розовым сиянием неоновой вывески, и почувствовал боль в ногах. Вслед за болью пришло и чёткое осознание реальности, и я, взглянув на уличные часы, ужаснулся. Времени было чертовски мало, а рисковать я никак не мог, да и не желал, потому что знал — попасться означает оставить мелису одну на несколько суток, а может, и недель. Одну в квартирке, по которой она и передвигается с трудом. Я развернулся и поспешил по улочкам обратно, к своему дому. Я торопился, и потому, увидев на одной из площадей толпу, решил не обходить их, ведь обходная дорога могла стоить мне десятка минут. Я пошёл напрямую, протискиваясь меж шумящих людей и тихо извиняясь. Они что-то кричали, махали руками, не замечая ни меня, ни моих извинений. Я, в свою очередь, не прислушивался к их словам. Когда я уже почти переправился через людское море, где-то совсем рядом взвыли полицейские сирены, а краем глаза я уловил красно-синее сияние мигалок. Я заспешил, но люди вокруг меня тоже вдруг сдвинулись с места, бросились кто куда. Образовалась давка, в которой даже вздохнуть было трудно. Я расталкивал людей на своём пути руками, но они откидывали меня назад, ибо и сами стремились вырваться из этой ловушки. Я быстро прекратил бесполезное сопротивление, позволив волнам судьбы самостоятельно вынести меня на берег, и они не подвели меня. Уже скоро толпа выплюнула меня в неприметный переулок меж стенами двух громадин-домов, и я, облегчённо вздохнув, поспешил прочь от человеческого безумия. Но судьба оказалась менее милостивой, чем я мог подумать. Вырвавшись из одной ловушки, я мигом попал в другую. В конце переулка отсвечивала красно-синим сирена. Я посмотрел назад, прислушался к воплям, и подумал, что, может, и проскачу мимо полиции. К тому же, комендантский час ещё не начался, оставалась пара минут… Когда я, внутренне сжавшись, проходил мимо машины, меня окликнули. Я замер, обернулся и увидел, что один из полицейских направляется ко мне быстрым шагом. И тогда я поступил как последний идиот. Я побежал со всех ног, не глядя, куда. Я не был хорошим бегуном, я был обычным парнем, живущим обычной жизнью, которая не требовала быстрых ног, и потому полицейский быстро настиг меня. Он был довольно груб, повалил меня на грязный асфальт, заломил мне руки за спину. — Я ничего не сделал, — вскрикнул я, пытаясь встать, — я просто проходил мимо!.. Конечно, он мне не поверил. Никакой полицейский не поверит убегающему от него человеку, потому что всем известно — раз убегает, значит, боится. А если боится, значит, виноват. И пусть я был невиновен, я не мог доказать этого. Меня запихали в машину, в большой фургон, сейчас набитый битком. Было тесно, душно, жарко и, к моему удивлению… тихо. Невероятно тихо. Никто не говорил, все молчали, и в тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание десятка человек. Я кое-как устроился поудобнее, пристроил руки меж собой и стенкой фургона, так, чтоб вывернутые запястья меньше болели. Вскоре машина с протяжным гулом завелась и тронулась с места. Я не видел, куда меня везли. Машину трясло, она то тормозила, то вновь набирала скорость, я бился о стены, о других людей, но никто не проронил ни слова. Я будто попал в фургон с очень реалистичными манекенами, и чувствовал, что сам становлюсь одним из них. Мне подумалось, что это, должно быть, у полицейских машин такая магия — обращать всё живое в равнодушные манекены. Я не знал, сколько времени прошло, но, когда от затхлости воздуха дышать стало болезненно тяжело, люди в форме распахнули двери. Нас выводили толпой, и спереди шёл человек, ведущий нас, а сзади — человек с винтовкой. Нас развели по камерам. Это были большие комнаты с решёткой вместо четвёртой стены, с койками из ржавого металла, с маленькими окошками под самым потолком. Я не стал считать, скольких запихнули в одну комнату. Я зажался в угол, между двумя стенами, туда, где меня было трудно заметить. Я подумал о собственной глупости, о том, что даже не знаю, что со мной сделают дальше. Я не знал, как мне выкрутиться, как спастись, как доказать, что я ни в чём не виновен. Я уселся прямо на пол и закрыл лицо руками, надеясь найти в темноте спасение. Я уснул прямо там, у стены, на грязном полу. Меня разбудили посреди ночи, когда почти все в камере спали. Солдат вывел меня в слабо освещённый коридор и повёл куда-то. Комната для допросов была такой же неуютной, как и камера, стул, на который меня усадили, скрипел от старости, а я почти ничего не соображал спросонья. Я не видел лица мужчины, севшего напротив меня, но отчётливо слышал его голос. Он спрашивал меня. Спрашивал о том, кто я, где я живу, есть ли у меня семья, сколько мне лет и что, что я делал с теми людьми на площади. Я покорно отвечал, говорил только правду. Я назвал своё имя, фамилию, возраст, место жительства, рассказал о больной сестре, которая ждёт меня, сказал, что просто проходил мимо, что решил сократить путь, что я ни в чём, абсолютно ни в чём не виноват. Резкий свет настольной лампы бил мне в лицо, я пытался жмуриться, но каждый раз, стоило мне закрыть глаза, мужчина напротив приказывал мне открыть их, и я не смел противиться. Я не знал, сколько времени прошло с начала моего допроса, но, когда солдат схватил меня за плечо и рывком поднял со стула, я понял, что сильно устал. На выходе из помещения я вдруг осознал, что меня не отпустят так просто, что продержат тут долго, а может, и вовсе сошлют из города, и тогда Мелисе придётся выживать, а она не сможет, не сумеет, да и не поможет ей никто… Тогда я зачем-то рванулся к тому мужчине, что говорил со мной, я попытался разглядеть его лицо, я закричал, что ничего не делал, что не лгу, что моя сестра умрёт без меня, и что если у него есть хоть капля, одна капля сострадания, он должен отпустить меня… Он ничего не ответил, даже не взглянул на меня, а тот солдат скрутил мои руки за спиной и, грубо толкая, выволок из комнаты. Я больше не сопротивлялся, чувствуя застрявший ком в горле и понимая, что если скажу хоть что-то ещё, то расплачусь, как маленький ребёнок. Меня вернули в прежнюю камеру, и я забился в угол, свернулся калачиком и уснул. Всю ночь меня тревожили кошмары, и проснулся я уставшим. Голова раскалывалась от боли и ничего не соображала, глаза было трудно держать открытыми, но, закрыв их, я не мог уснуть. Этот день походил на медленную пытку, такую медленную, что она казалась бесконечной. Все люди в камере молчали, изредка приходили солдаты и уводили кого-то. Кто-то не возвращался. Когда солнце скрылось за горизонтом, выводили уже меня. Я оказывался во вчерашней комнате, и вчерашний человек задавал мне вчерашние вопросы.