become human

      Когда юноша, изрядно встревоженный — хоть и явно пытался это скрыть и казаться спокойным; неуверенно шагает в комнату отдыха, Тошинори закрывает за ним и за собой дверь — не хватало ещё случайных слушателей и лишних глаз. Только не сейчас. Этот разговор будет очень важным.       И всё-таки, внезапно все мысли исчезают из головы и возвращаются к абсолютной и пугающей пустоте, словно им двоим незачем и не о чем говорить — открыто и так ясно, так ярко чувствуется напряжение, сильно и крепко натянутое струной. Нужно срочно что-то сказать, не так ли?       Слова застревают в горле комом, вынуждая неловко мяться на пороге — и это почти комично видеть Всесильного, всегда такого уверенного и непобедимого, таким: невероятно подавленным, сожалеющим и готовым вот-вот попятиться назад, сделать всё возможное, но только не решать проблему.       На сей раз у него просто нет идей, как поступать, как вести себя с мальчишкой, который, похоже, не особо настроен разговоры, напряжённо сверля взглядом пол и выглядя со стороны крайне нервным, словно его поймали на чём-то ужасном, раскрыли его самую страшнейшую тайну.       Не то чтобы Тошинори ожидал иную реакцию, отличную от увиденной: в конце концов, Мидория наверняка на него обижен, злится и, вполне возможно, попросту не хочет видеть, тратить своё время на какой-то увядающий сорняк, процветающий под лучами ослепительно-яркого солнца, предназначенного для других.       Но только не для Яги. Сколько ему осталось? Пора бы уже смириться и перестать донимать мальчишку — неужто у него нет дел поважнее? Неужто у него нет друзей, одноклассников — кого угодно. Просто… слишком больно, каждая бессмысленно пролетевшая сейчас секунда безжалостно бьёт ножом по сердцу.       Стоит перестать видеться с Изуку так часто. Но если… если каждая встреча может оказаться последней? Тошинори слишком слаб по отношению к преемнику, и вместе с тем отвратителен для самого же себя. Люди слишком быстро привыкают к хорошему, и он — не исключение.       Ему не хочется обрывать связь с Мидорией — с этим удивительным человеком, и уж тем более — обрывать связь навсегда. Вот только сейчас в его голове мириады сомнений, неуверенности и горячо ненавистный голос, в одночасье заполняющий сознание:       — Просто оставь его. Ты не нужен ему, ты ведь не способен дать мальчишке ни-че-го. Ты не можешь даже научить его элементарному… какой от тебя прок? Ты совершенно бесполезен. Уходи.       Уходи-уходи-уходи-уходи-уходи-уходи-уходи-уходи… Уходи!       «Ты бесполезен». Ах, точно, как Яги мог позабыть? Да, он все ещё может удерживать свою мышечную форму некоторое время. И всё-таки… этого времени смехотворно мало до той степени, что порой хотелось практически плакать, когда ему всё чаще приходилось порой сидеть где-нибудь в сторонке, на скамейке запасных.       Но даже не говоря уже про причуду, Всесильный в самом деле круглый ноль в преподавании: сколько раз Изуку попадал в неприятности по его вине? Сколько раз юноше было больно, грустно и плохо из-за него? В том числе и сейчас: если бы только… если бы только Тошинори знал, что делать, какие слова будут наиболее подходящими, нужными.       И где-то вскользь, между всеми прочими мыслями, Яги ловит себя на том, что ему не хватает, попросту катастрофически недостаёт Наны — так было всегда с того самого дня, но сейчас особенно. Что бы она сказала на месте своего непутевого ученика? Как бы она поступила? С чего бы начала?       На несколько мгновений Тошинори прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, собраться всю волю в кулак. Фразы о собственной бесполезности беспрерывно мантрой крутятся в голове — его более тёмная сторона не забывает об этом напоминать; однако… разве этому его учили? Гордилась бы им сейчас наставница?       Ответ более чем очевиден для Яги — всё и без того предельно ясно, когда правильный вариант лежит на самой-самой поверхности, как ни пытайся его игнорировать, как ни пытайся его не замечать, всеми возможными способами избегать.       Всесильный всё равно не сможет уйти — хотя бы потому, что не позволит совесть, чувство справедливости и ничтожно малые остатки здравомыслия и силы воли, лишь каким-то чудом теплящиеся в израненной и ноющей от боли душе.       Нет, он определённо точно не должен сбегать сейчас, что бы ни говорила та назойливая тварь, со скоростью света твердящая отвратительнейшие слова — Нана вряд ли оценила бы столь позорный побег от самого же себя, от своих чувств, эмоций, переживаний, проблем.       И Тошинори уверен, вероятно, на девяносто девять целых и девять десятых процентов, что если бы только его наставница была жива… она наверняка улыбнулась бы своей фирменной и самой-самой нежной, ласковой и ободряющей улыбкой, говоря о том, что не стоит унывать.       Всё будет хорошо, всё непременно будет хорошо, не так ли? Во всяком случае, Яги, тяжело сглатывая и наконец-то перемещая взгляд с пола на Мидорию, напряжённо и крайне неуютно молчащего; надеется. Очень сильно надеется, что всё будет в порядке. История ведь не может закончиться на этом, верно?       — Мой мальчик, — шепчет Тошинори одними губами еле слышно, словно где-то в глубине души надеясь, что слова не дойдут до Изуку. И всё-таки, практически впервые за всё прошедшее время они смотрят друг друга. — Скажи мне, что произошло? Я сделал что-то не так? Ах, чёрт. Конечно, я виноват, но… пожалуйста, не молчи.              Иначе молчание окончательно добьёт Яги и его кровоточащее и болезненно сжимающееся всякий раз сердце, когда Мидория вновь пытается избежать зрительного контакта, тряся головой и делая вид, что всё в порядке — всё более чем в порядке, всё просто идеально!             Но Всесильный далеко не дурак. Да и не слепой, чтобы не увидеть столь очевидное и одновременно с тем неестественно пугающее, выбивающее из единственного лёгкого весь воздух и просверливающее громаднейшую дыру в животе — Изуку, стыдливо прикрывая глаза руками, плачет.       Осознание этого факта сковывает тело героя железными цепями — Тошинори в такой невероятной растерянности, хотя мальчишка и до этого был той ещё плаксой. Но на этот раз ситуация обстоит иначе и во много-много раз серьёзнее — в конце концов, Мидория резко срывается с места, желая, очевидно, избежать разговор.       Что ж, они двое очень похожи, не так ли? Даже слишком похожи, и чаще всего далеко не в самом оптимистичном смысле, как и сейчас. Тем не менее, нельзя продолжать и дальше играть в «кошки-мышки», позорно сбегая друг от друга и стараясь решить всё в одиночку.       Только не снова. Учитель крупно вздрагивает, словно пробуждаясь от глубокого сна — и вовсе не важно, что говорит ему омерзительный голос в голове. Самое важное здесь и в мире — мире Яги, это Изуку — лишь он, и никто и ничто более — мальчишка уже есть для него «всё».       Поэтому без зазрения совести и без хотя бы толики сомнений Тошинори хватается за свой крошечный мир, за свой смысл каждого дня и всей жизни в целом, как можно крепче, ближе и нежнее, наконец-то разрывая порочный круг: вместо того, чтобы вырываться, пытаясь ускользнуть из объятий, Мидория, беззвучно плача — видно лишь по его дрожащим плечам; обмякает — должно быть, слишком устал.       От смеси неясных чувств и эмоций: волнения, трепета, облегчения и боязни — боязни сбиться с верного пути, совершить очередную ошибку; Яги чувствует, как собственное сердце бьётся о грудную клетку тревожно-радостно и так громко, что почти смущает — если бы сердце мальчишки билось не менее громко.       Дышать становится намного легче, спокойнее и свободнее, когда Изуку, утыкаясь мокрым от слёз лицом в рубашку наставника, и сам хватается за него настолько крепко, будто от этого зависит не только их жизнь, но и судьба всего мира, всей Вселенной — пожалуй, так и есть.       Не говорить друг с другом пару дней казалось одной из самых мучительных и попросту ужасающих пыток, длящихся целую вечность и так резко оборвавшихся — боль сменяется нежностью, надеждой, внезапной тоской и чем-то новым, пока ещё неясным — или хорошо игнорируемым.       Но Тошинори не хочет думать ни о чём ином — кроме того, как же сильно он скучал, что сейчас без толики стыда, зарываясь носом в ворох вечно спутанных волос, откровенно плачет, шепча самые глупые и самые ласковые пустяки, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе:       — Ты… ты Принц Чепухи, знаешь это? Мой мальчик, мой глупый мальчик, пожалуйста, не делай так больше. Ты… слишком дорог мне. Не убегай снова, прошу.       Потому что его сердце не выдержит ещё хотя бы ещё несколько таких отвратительнейших дней, а чувство страха, осознание своей вины и возможность потерять то единственное ценное, что у него осталось, начнёт и вовсе пожирать изнутри.              Вот только Всесильного — неуверенного, уставшего с годами и израненного до невозможного, снова спасают, исцеляют, возвращают к жизни, заклеивают даже самые глубокие раны: главная его панацея ото всего — большие и яркие, блестящие от слёз малахиты, смотрящие куда-то сквозь него — прямо в душу.       — Только если… я действительно не мешаюсь.       Яги хлопает ресницами недоумённо, с неподдельным удивлением, смотря на Мидорию со смесью понимания и осознания, и вместе с тем — с грустью: так вот, в чём было дело — мысли теперь обретают форму, а многие непонятные вещи — смысл, в то время как холод наконец-то отступает.       Изуку — он… такой Изуку — решительный и нерешительный одновременно, бесконечно бормочущий себе под нос целую бесконечность догадок и размышлений и порой несущий самую настоящую чепуху — вроде того, как может надоесть Тошинори, что и вовсе звучит фантастикой.       Мидория дорог, так дорог ему — и это не обсуждается, не меняется и не изменится никогда в жизни — разве что в какой-нибудь параллельной Вселенной — но будь всё именно так, Яги в самом деле отказался бы там жить, существовать: уж слишком несправедливо, как и то, что мальчишка не знает очевидное:       — Ты не мешаешься мне никогда, Изуку, и не «отбираешь время». Я всегда тебе лишь рад, не забывай. Или… ты не веришь этому старику?       Слёзы высыхают едва ли не сразу же, сменяясь притворным возмущением и тихим, еле слышным смехом, когда юноша c усталостью и облегчением одновременно прислоняется лбом к груди Тошинори, качая головой — нет, ну как можно говорить подобные вещи?       — Верю, — негромко фыркает Изуку, и в его словах нет ни капли лжи, ни капли обмана — сплошная правда, — и… т-ты вовсе не старый. Я в этом уверен.       Если мальчишка так думает — пусть всё и будет таковым — Яги, краснея совсем по-юношески, спорить не будет — да и к тому же, и без того у них не так много времени на бессмысленные и абсолютно нелепые дискуссии. Куда лучше провести остаток дня в тишине, спокойствии, в уюте и друг с другом.       И возможно, что-то всё же остаётся недосказанным, не до конца разрешённым и далеко не идеальным — голос в голове настойчиво твердит всякую чушь; но сейчас, обсуждая с Мидорией какую-то совершенно пустяковую тему, Тошинори не думает о том, что будет после, что будет завтра, что будет в далёком будущем.       Потому что практически впервые ему хочется просто быть и жить в настоящем.