1. Незрелый змий
14 октября 2021 г., 17:39
Давным-давно, в потаённой глубине новорожденной Руси-матушки, под началом Горыныча жили-были змии огненные, племя коих властвовало надо всею нечистию славянской. И вот на исходе очередной зимы великие склоны Смежных гор должно было озарить празднество в честь весны и созревших юнцов…
Еремей отчуждённо сидел на краю обрыва, тёмно-серой чешуёй сливаясь с камнями и тенью. Болотные глаза с мрачной тоской приковались к снующим туда-сюда сверстниками, сверкавшими на солнце широкими улыбками и светлыми крыльями. «Суета» — Еремей внушал себе, что не хочет быть среди них. Длинные, стройные, бравые — новобранцы летали выше всех, полноправно чувствуя себя продолжением солнечных лучей. Еремей тоже ощущал тело особенно явно, но гнусно — будто прилипший ком грязи. Серая морда — окаменелые скорбь и отвращение.
Шёл третий день масляной недели, на шестой — песенка спета. Еремей скучал по осени, по скоро сгорающим листьям, по дню своего семнадцатилетия, когда он ещё надеялся, что за несколько месяцев поднажмёт, поднапряжётся и, безо всяких сомнений, успеет вырасти, всё продумать. Всю жизнь он ни о чём не мечтал, но тогда, вдыхая аромат золотой кленовой куртины в бескрайнем родном лесу, решил, что хочет быть кем угодно, но не разведчиком. Им он и станет через несколько дней. По воле перуновой, оглашённой Горынычем.
В тот день Еремей забыл испытать трепет: в середине три пары раскалённых громадных глаз, у древнейших пят благоговеют они, свеженькие «взрослые», ожидающие приговора, чуть дальше — млеет родня. Горы замирают. Еремей ожидал очереди в одиночестве: страх перекрыло, он лишь желал красиво вильнуть хвостом перед всеми, кого знал и намеревался забыть в новой жизни. Теперь вероятнее забыть жизнь как таковую. Насильственно, одиноко впасть в неизвестность. Вместо понятных неурядиц в горах — нежданно-негаданные испытания за горами. Люди. Убийцы, изуверы, толкущиеся двуножки, вожделеющие стянуть со змиев кожу. Им и серая сгодится.
«Долго б не страдать, хотя бы. Может и не настолько бредово — превратиться в человека» — он вдохнул воздух, пропахший надеждой. Передёрнуло. «Отчего не в поганку? Сиди себе под пнём и сиди…» — Еремей беспокойно обнимал себя длинным хвостом, остриё слегка царапало чешую. Ему мнилась улыбка на своём лице, на деле же перевернул её вверх тормашками. Отчаянно метался меж двух огней: смириться с участью или попытаться отсрочить. И почему не разобрался со всем раньше? Зачем откладывал? Времени итак было в обрез, но теперь от него осталось одно название. Чувство опоздания нагнетало, вгоняло в трясину тревоги. Но пришлось дрогнуть, подавить тошноту и двинуться с места.
По-весеннему влажные тропки виляли, стряхивающие снег, неуклонно стремились вниз, разноликая серость камней выглядела свежо. Еремей предпочёл спустится на своих четырёх, чтобы не попасть раньше времени во всеобщее безумное копошение. Змии казались пчёлами, спешащими собирать мёд ещё не развернувшихся цветков.
Маленькая пещерка с неказистой пристройкой притаилась укромно среди земли, горных пород и пока ещё сухих, безжизненных деревьев. На хижинку словно свалились тяжёлые хребты, лишь чудом не придавив, а вобрав в себя. Здесь ютилась Драгана: статная женщина в летах, со змеиным хвостом вместо ног, давняя полюбовница Кощея Бессмертного, ворожея, помогавшая змиям залечивать хворь.
— Здравствуй, нянь, — Еремей неловко вошёл в скромное убежище, напрочь пропахшее травами и затхлой природной гнилью. Сколько он себя помнил, здесь царила вечная поздняя осень. Несмотря на то, что Драгана была наполовину человеком, в доме не сразу обнаруживались следы людского уклада — на первый взгляд пещерка походила на дикую берлогу неизвестного зверя. Только Драгана с Еремеем и могли разобрать, что к чему. Она мельком взглянула на него, буркнула что-то неразборчивое и продолжила увлечённо перебирать корешки. «Дуется что ли» — Еремей на мгновение засомневался. Сортировал мысли, повторяя в голове движения её тяжёлых, но быстрых рук. Она итак по нём беспокоится… Выбора не оставалось.
— Не обессудь только, ладно? Мне нужна твоя помощь…
Она бросила на подопечного вопросительно-надменный взгляд, приподняв дугою густую чёрную бровь.
— Знаешь обратимый способ… обратиться человеком? — более нелепо он себя ещё не чувствовал.
Драгана поражённо поморгала:
— Я конечно всё понимаю, но даже для твоей рогатой башки это слишком. Ты с дуба рухнул али с чего повыше? Дуй отсюдова, пока я в тебя камнем не запустила. Хотя, что тебе с него будет… как ты ещё себе в детстве рога в голову не забил.
—Нянь, я без шуток! — Еремею хотелось бы рассмеяться, но грусть быстро перевернулась в детскую злость. —Да, у тебя нет таких сил, но... придумай что-нибудь, — пытался пустить насмешливости в голос, но всё равно дёргал хвостом, разметая мусор на полу, — укажи путь.
— Какой путь тебе указать? Куда? На Кудыкину гору, что ли? Да ты там ввек никому не нужен! О-о-ох, горе мне, горе-е-е!.. Как ты в человечьем виде бегать будешь? На двоих-то ногах? Как ты выживешь-то?
Еремей терпеть не мог, когда она орала, но лишь смотрел на неё упрямым и обречённым взглядом вечно уставших глаз. Против них она выстоять не могла никогда.
— Э-эх… Да, тут хоть наизнанку выверни... Мы уже обсуждали: даже хорошо, что подвернулся повод дать дёру. Я бы с тобой хотела, рогатка моя.
Еремей скуксился, и Драгана нахмурилась, но продолжила:
— Но обратиться в двуногого? О-ох, Боже мой, Солнце всеведущее…
— Ну так что?
— Ладно, рогатка… — она ещё раз всмотрелась в него, в своё великовозрастное дитя. Тяжело вдохнула, — К Яге полетишь.
— К Яге? — пока ещё чешуйчатое, лицо Еремея вытянулось.
— К Яге! В болоте плескаться будешь. К кому ещё с такими запросами отправлять-то? Карта вот какая: мухомор заговорённый. Яга взрастила на всяк случай-колючий, чтоб нашли её. Съешь — путь узришь. Не дам, пока не выпросишь позволения у трёхглавого. Чтоб его, окаянного, хворь взяла...
— А без мухомора что, пути к ней больше не отыскать будет?
— Да этот мухомор один такой, по-твоему? Кто б тебе его тогда предлагать стал?! Их у меня припрятано о-го-го! обожрись не хочу.
Еремей радостно отблагодарил, не уставая дивиться, как она умудряется так громко говорить и кричать, не срывая голоса, и помчался к Горынычу.
Почтенные алые головы, сверкая глазами, бойко разбирались с молодняком: Левый с разведчиками и гонцами, Средний со стражами, Правый с мостовыми и прочими. Еремей покорно дожидался очереди. Он уже начинал смекать, что с возрастом терпения становится всё меньше и меньше, особенно когда нечем скрасить ожидание, кроме страшных измышлений о том, как люди сковывают тебя и потрошат, облизываясь, точно змиёнок перед куском постного мяса.
— Чего тебе, Еремей? — голос вывел его из забытья.
— Мне нужно позволение… на временное становление человеком.
— И что оно нам даст? — Горыныч лишь на мгновение удивился, но быстро проглотил сей давно позабытый всплеск.
— Лишнего живого змия. Я смогу принести больший толк, если не умру в первые же дни или не буду запряжён вспахивать людские поля.
Левый, недолго подумав, махнул на него, наказав: «Делай что хочешь, только чтобы как штык был здесь в Велесов день». Еремей с облегчением кивнул и спешно откланялся. Тревога хлынула новой волной после мелькнувшего в голове вопроса: «Неужели всё так просто?».
Драгана на его не шибко радостное, задумчивое возвращение ответила горьким вздохом и недоверчивым взглядом. Она его только что не вскармливала. Пока искала мухомор, объясняла, что жевать требуется тщательно, смакуя, и лететь осторожно, ибо мухомор на то и мухомор, что с него худо делается. Прищрившись, пошутила:» «Хотя... может, и мозги на место встанут, а?». Еремей с лёгким нетерпением и заблаговременным кручением в животе, смотрел на волшебный гриб не без подозрения. Жевал с излишней тщательностью. Драгана, глядя на его кривящуюся морду, боялась, как бы не перекосило на всю жизнь, и тайно переживала, какой из него получится человек… будет ли похож на неё хот чуточку? Хотя она уж и позабыла, как на неё глядит вода.
Действие не заставило себя ждать: после предобморочного потемнения в глазах, в голове Еремея что-то щёлкнуло — он уже чуял отдалённый болотный смрад.
— Долетишь хоть? — Драгана с плохо скрываемой тревогой смотрела, как он принюхивается.
— Долечу. Скажи, что всё будет хорошо?
— Конечно будет, — она улыбнулась на прощание и провела по его морде.
Еремей чуть помедлил, прежде чем кивнул, вышел вон да взлетел.
«Эх, рогатка…» — Драгана вздохнула и вползла обратно. С лица сразу спала маска. Окинув хмурым взглядом осточертевший хлам, вновь принялась бессмысленно его перебирать. А ведь когда-то тут было чистенько, и маленький Еремей, едва научившийся говорить и пыхать слабеньким огоньком, топал своими когтистыми лапками по полу, так и норовя что-нибудь подпалить. Он постоянно выкрикивал смешным детским голоском своё первое и до сих пор самое любимое слово «иди», звонко растягивая последний слог.
— Иди-и-и-и-и-и-и! — загорался пучок полыни. — Иди-и-и-и-и-и! — спотыкался он о собственное крыло. — Иди-иди-иди-иди-и-и-и-и! — выбегал прочь, увидев кого-то хотя бы отдалённо похожего на родную мать. И, прогнанный чужим шиканьем или брыськаньем, а то и презрительно-омерзительным взглядом, полным немого укора невесть за что, прибегал обратно, прыгал на нянюшкин хвост и глядел, глядел своими ненасытными болотными глазёнками, пытаясь разгадать свою вину. И тогда она давала ему чего-нибудь вкусненького: мяса припасённого или грибочек, и он съедал всё с жадностью и даже остервенением. «Ты ж обжора рогатая моя, ты ж моя негодная!» — хохотала она, на мгновение забыв всё, и плохое, и хорошее: не было прошлой жизни, не было Кощея, не было бессонных ночей и вечно недовольных, больных змиев и змииц, выливающих на неё всю свою желчь, какая найдётся за душой. Был только этот маленький, забавных малыш, сидящий в гнезде, свитым из её хвоста. И как он так быстро вырос? И почему она не позволила ему называть себя «мама»? Они были вдвоём — сожаление и вина, полные нерешимости и сомнений. И вот он улетает. Один. Решился, потому что не было выхода. Решился, потому что должен же это сделать хоть кто-нибудь. Не всем же, как ей, смиряться. Она бы и сама его отсюда на закораках потащила бы если б пришлось…
* * *
Летел Еремей судорожно, быстро, с ноющим сердцем и больной головой. Когда последние силы были на исходе, решил снизиться и полюбоваться. Здесь повезло как никогда: внизу развернулось шествие живиц. Они кружились в полупрозрачных, чистейших одеждах, украшенных цветами и молодой листвой, длинные косы переливались радугой на закатном солнце. Девы смеялись, танцевали в хороводах, весело реяли над землёю, топя снега и раскалывая льды, всё следом за ними просыпалось и наливалось соком жизни. И вот явилась предводительница — Жива, от которой волнующимися волнами расплывался брильянтовый шлейф. От одного её взгляда природа оживлялась, принималась восторженно трепетать и цвести, наполняя воздух дурманящим ароматом весны. Её животворящая песнь разносилась по округе пронзительным ветром — предсмертным вздохом холодов. Такое чудо наяву не только отвлекло Еремея от страданий, но и сбило с пути: вешняя свежесть живиц перебивал даже тяжёлый дух колдовской обители. Если человеческие женщины хоть немного похожи на них, Еремей готов проситить Богам их выбор. Вернувшись с небес на землю, Ерёма впал в раздумья о Яге: кто она, какова и правдивы ли слухи про её ядовитые бородавки и горб настолько громадный, что кажется, будто старуха носит на себе целую гору. Но страшнее всего — возможный отказ или непосильная плата, ему равноценная. Однако, что она может у него попросить, что может быть нужно всесильной болотной чародейке от тленного змия? Тупиковая, пустая мысль. Может быть, она обманет и погубит. Так, забавы ради. «Жизнь всегда заканчивается смертью, да? Не хотелось бы вверять такое решение в чужие клыки. Или это моё решение? Что лучше: Яга или змееборец? Хотя вдруг она, обманув, сотворит из меня поганку, и я даже что-нибудь да выиграю. Может, отравлю душегуба... Стойте, что это за?.. Огонь?!». По прямой виднелся столп пламени. И тут Еремей в очередной раз понял, что везение и внимательность — явно не его сильные стороны. «Я думал, люди не ночные животные… Зачем им вообще этот огромный костёр посреди ничего? Хоть бы они себя на нём сжигали. Может, припугнуть? Посмотреть вблизи? Ночью и при огне могу немного пошалить. Грибом уже не побалуешь…». А люди веселы и беззаботны: весна в это лето пришла куда раньше обычного, и несмотря на обильные снега, почти ничего не затопило, а главное — Велесова неделя, предстоящая работа на расширенных посевах. Молодёжь плясала вокруг костров до утра, и сейчас ошалелые от счастья юноши и девицы водили хоровод, даже не подозревая, кто летит прямо на них… Яростный огонь, колебание воздуха, чёрная тень с рогами, огромными крыльями и дерзко извивающимся хвостом, проскочившая сквозь языки пламени. Совершенная тишина. И уже в следующий миг взлетели вопли ужаса: кто-то, потрясённый, полз прочь от костра, кого-то задело огнём, и благо, что кругом было достаточно сыро и оставался снег. Лишь одна девушка продолжала молча стоять с выражением благоговейного… счастья. Да, она была счастлива. «Посланник Перуна, дитя огненное… Благословение в честь Велеса. О Боже!» — она зарыдала от радости и упала на колени. Еремей тоже взбодрился: ох уж эти бодрящие оры, пронзительные визги. И, кажется, похожи на живиц… Путь к Яге лежал через непроходимый ночной лес, расположенный рядом с человечьим селением, так что после первого выхода в качестве ночного кошмара, Еремей метнулся в лесную чащу, прошмыгнув прямо над землянками и большей частью лесной гущи. Только сейчас он вдруг осознал, что, превратившись в кого бы то ни было другого, хоть в человека, хоть в поганку, он лишится крыльев. Лишится полёта. Никакого родного ветра и высоты, никакой скорости. Но это была малая жертва в обмен на возможную жизнь и сравнительный покой. Правда вот где он будет обитать в хрупком человеческом теле? И какое оно будет, его личное человеческое тело? Может, у него останется чешуя и всё будет только хуже? Почему он не думал об этом раньше? Страх перед будущим застилал глаза мутной, подрагивающей пеленой, и только сейчас, в конце дороги, она расступилась. Но назад пути не было. «Да и какая теперь разница» — Еремей дёрнул хвостом. Спустившись в лес, он понял, что раньше и не знал вовсе, что такое тьма. Казалось, что он попал в сосредоточение всего мрака, какой существует в мире. В его гуще прятались острые кустарники, поваленные деревья, торчащие корни, овраги и ямы. Еремей находился только по запаху, а глаза никак не могли привыкнуть ко всё сгущающейся, тягучей мгле. Наконец он прорвался к заветной трясине. Безмолвие леса нарушилось криками птиц и стуком костей. Теперь, когда запах смерти достиг пика, а тьма наоборот — рассеялась, Еремей начал прозревать. Впереди, посреди болота возвышалось строение, похожее на человеческую землянку, но ещё более дикое. Оно покачивалось на иссушённой и кривой птичьей ноге и всё, от крыши до пола, было из дерева. Влажный сруб, поросший мхом и грибами, тёмные калиновые колья с черепами росшие по кайме болота, смоляные вороны с осмысленными бусинами глаз — всё так и шептало: беги, не оглядывайся. Даже пустые глазницы зловеще уставились на Еремея. Предостерегая? Угрожая? Приглашая к себе? Он осторожно перепорхнул через ограду, когда из воды бросились колючие тернии, обвили его лапы и хвост. Крепкая драконья чешуя не выдержала напора игл, и в болотную воду брызнула кровб. Учуяв запах, из избы вылетела туча гусе-лебедей — озлобленных, слишком крупных. Остриём хвоста Еремей высвободил свой хвост и задние лапы, а перья птиц были бессильны против огня. Но тернии обрывались и вырастали вновь, словно головы гидры. Пернатые атаковали крылья, драли стальными когтями и клювами. Еремей крутился и извивался всем телом, едва успевая отбиваться. Истощённый долгим полётом и бесконечным волнением, он хотел плакать и звать маму, отца, Драгану — кого угодно. Но звать было некого. Сжав клыки, он оторвался от всех терний разом, взмыл выше их досягаемости, но на птиц не хватало прыткости, времени собирать огонь в груди. Они щипали, клевали и терзали его. Он весь стал — внимание. Черепа беспорядочно гремели, оглушительно хлопали крылья. Миг — и ему удалось рвануть вниз, едва не врезавшись в обитель ведьмы. Не думая, он собрал всё своё пламя и направил на неё и защищавших её пернатых. Она вспыхнула как спичка, и тут же погасла. Внутри что-то хлопнуло, стукнуло и вся стая мигом улетела в лес, лишь смоляные перья, точно пепел, мягко падали вниз. «Птичка» развернулась, скрипя так, что можно быть сойти с ума. Еремей в ступоре, стараясь прийти в себя, передохнуть, пока есть возможность, бессмысленно смотрел перед собой, покончив с ожиданиями. Со зловещим, последним скрипом открылась дверь и оттуда показалась… темнота. Очередная, непроглядная. Еремей подлетел к ней. Плавно, настороженно, можно сказать «на цыпочках». Тишина. Он решил рискнуть и просунул внутрь голову, боясь задеть рогами что-то шумное или ткнуться носом в ловушку. Нечто прорезало воздух и ударило его по голове, но, если бы не следы нападения гусе-лебедей, боли бы не было: вполне щадящий удар. — Ишь, окаянный! — Яга била и била его по голове помелом, умело попадая промеж рогов. — Извини Перуна ради!.. — Еремей щурился от боли, но головы не убирал, уважая её последний порыв защитить своё уединение. Но почему она его просто не убьёт? — Ти откуда взялся, голуб ощипанный? — её голос с грозной хрипотцой и старческой мягкостью, неплохо остужал огонь внутри. — С гор прилетел. Извини за беспокойство, мне очень жаль… — Яга выжидающее смотрела на него, стуча костяной ногой по полу, — Прошу, преврати меня в человека… так, чтобы можно было обратить всё вспять. Извини, если многого прошу, но это дело жизни и смерти… — Ишь, мямля…. Ну-ну, и зачем тоби це треба, голубок? Разведчиком будешь? Убьют тебя, боишься? Поработят? Н, що, разоритель болот, заповзай, — Яга смотрела на него прищурившись, задумчиво и как-то излишне таинственно, словно было в превращении в человека нечто эдакое, словно появилась у неё какая-то коварная мыслишка или подозрение. Но Еремей покорно вполз в её, на самом деле, довольно уютный домишко. Всюду весели сушёные травы и корни, очаг горел слабо, но как-то особенно тепло освещая скромную утварь из нескольких скамеек, стола, и кучи деревянных, узорчатых блюдец и плошек, в коих лежали ароматные толчёные смеси. Яга указала Еремею на угол, и он покорно лёг — сидеть невозможно из-за низкого потолка. Колдунья решила не временить и как ни в чём не бывало принялась шарить по дому, установила в очаге крупный горшок, противоречиво изящным взмахом руки призвала в него воду прямо из болота. Зелье варилось. Еремей с детским любопытством наблюдал за её ловкими приёмами, вслушивался в нечленораздельное бормотание. Вдруг Яга распорола ладонь и накапала в варево густой, чёрной, как смоль, крови в горшок. Затем вальяжно подошла к Еремею, резко вонзила нож ему в лапу, пока он заворожённо сидел с приоткрытой пастью. Даже пикнуть не успел. Ведьма добавила его кровь в зелье, и оно тут же зловеще забурлило. Она подбежала к очагу, размахивала перед ним руками, выводила путанные узоры и усиленно шептала нараспев незнакомые слова, отчего варево начало светиться, переливаясь множеством цветов. Яга через плечо обернулась к Еремею и скомандовала: «Готуйся!», но он ничего не понял, хотя это и не имело значения. К подобному приготовиться — невозможно. У него, у огненного змия, внутри стало неистово горячо даже по его меркам, его жилы, казалось, налились пылающей магмой: стало душно, голова кружилась, тело пробивала неистовая дрожь, за которой последовала адская, всепоглощающая боль. В мучениях он скрутился в комок и скрежетал намертво стиснутыми зубами. Видимо, слова Драганы о вывернутом наизнанку теле были вещими, ибо оно начало ломаться, искажаться и рваться, перекручиваясь в невиданных метаморфозах, быстротечных и кровавых мутациях. Даже Яга, оторопев, смотрела на него с глазами навыкате, нестерпимо желая заткнуть уши руками, а лучше и вовсе их оторвать, потому что всё пространство заполнили, мягко говоря, неприятные звуки бурлящей крови, треска и скрипа костей, жалкого хлюпанья внутренностей. Спустя вечность, в луже крови лежало человеческое тело. Яга стояла столбом, не в силах шелохнуться. Она — со смертью и тьмою на короткой, костяной ноге, — очумело таращилась на Еремея, ожидая движения от бездыханной плоти. Вдруг раздался благословенный, безумный вдох утопающего.* * *
Долго корпела старуха над Еремеем, который не прекращая бредил и не мог самостоятельно сидеть. В горячке он беспорядочно, неловко щупал свою новообретённую плоть: нос с горбинкой, многочисленные волосы, растущие, где попало, два выпирающих передних зуба, — и какое же всё маленькое! —, непонятные выступы и впадины, и никакого хвоста, рогов или крыльев. — Бледный ти, голубок, дюже бледный. Хотя, после зимы-то все людишки бледноваты будут, що тут сказати. Волосики мы тебе подрежем, цвета они гарного, в лесу макушку не видать будет, во як. Всё на месте, глаза из ушей не лезут, клыков не торчит. Давай, уже вон, рассвет прошёл, пора учиться стоять. Ножки у тебя крепкие, ух, хорошо земля держать будет! — Ладно, давай попробуем… — Еремей не понимал, почему Яга, далёкая и непонятная для всех, даже для змиев, горбатая старуха с хитрой улыбкой и коварным прищуром, так с ним возится, так нежно разговаривает. Но всё же в первую очередь его волновала неспособность ходить, да и в целом внятно шевелиться. Яга обхватила его, он вцепился в её внушительный горб и попытался установиться на земле. Человеческие ноги, на вид очень хрупкие, а на ощупь очень мягкие, совсем не вселяли доверия и знатно отличались от драконьих лап. Еремей смутно представлял, как люди вообще на них передвигаются, а ведь у него, как выразилась Яга, крепкие ножки. Шаг за шагом, минута за минутой, он неумело топал по «избушке», как называла чародейка свой дом. Ему было очень стыдно от того, что старушке, которая угрожающе топала костяной ногой по деревянному полу, приходилось его поддерживать и ловить, когда он спотыкался или подворачивал ноги. Она терпеливо, заботливо с ним ковырялась, как с младенцем, иногда пошмыгивая бородавчатым носом. В сущности, она оказалась даже слишком добродушной, и Еремея никак не покидало чувство, что вот-вот обнаружится подвох, страшнее любых когтей и живых растений. — Итак, голуб, ти вже непогано справляешься. Конечно, падать будешь только в путь, но иначе никак. — Спасибо за всё. Кто бы мог подумать, что прямохождение такое проклятье... Дальше Яга озаботилась тем, что у Еремея нет одёжи. Порывшись в закромах потрёпанного деревянного сундука с плоской крышкой, выудила косоворотку с зелёным орнаментом и тёмно-синие портки. Рубаха оказалась Еремею великовата, но с непривычки так было даже лучше: не будет сильно мешать телу, даже с поясом, который он всё равно подвязывал свободнее необходимого. Штаны пришлось подрезать, чтобы не мешали ходьбе. Обуви сыскать не удалось, но Еремей был только рад — не хватало лишиться единения с землёй, хоть чего-то знакомого. До Велесова дня Яга объясняла ему человеческое тело, устраняла неполадки после первого превращения. Еремей даже помирился с гусе-лебедями, и познакомился с ручным вороном Карычем. «Она совсем не желает мне зла… Более того, она добрее всех, кого я вообще когда-либо знал в своей жизни. Ну, до Драганы всем не достать» — думал Еремей, отдавшись тишине ночи накануне заветного дня.* * *
— А сейчас, як и обещала, поговорим про твоё превращение непосредственно. Ось камень из того самого зелья, цей оберег слышит твою волю. Щоб обратиться назад тоби треба капнуть на него своей крови и сосредоточенно цього пожелать, и наоборот также. Давай-ка, надень на шею, голубок, — Яга передала ему кровавого цвета, да и с подобающим душком, камешек неправильной формы. Она уже успела проделать в нём дырочку и подвесить на тёмной верёвочке, которую тоже словно пропитали в животном соку. Ерёма от души поблагодарил её, однако желание обращаться назад не обещало скоро вернуться — стоило только вспомнить, чего оно стоило. Посему они решили отправиться в горы вместе: в ступе, подгоняемой пестом. Места на двоих едва ли хватало. Еремей до сих пор не понимал, насколько он в безопасности, и немного медлил, прежде чем залезть. — В тесноте, да не в обиде? — неловко улыбнулся он, заметив пристальный взгляд Яги. Было неловко даже представлять, как отрегируют сородичи, но, с другой стороны — много ли кто из них летал с Ягой на деревяшке? В небе Яга делалась похожей на саму себя из сказаний: угрюмая, в омуте чёрных глаз сверкает недоброе, а седые волосы змеями извиваются в порывах ветра. Еремея она не пугала, но определённо волновала, вызывая детское любопытство и трепет. В заворожённом забытьи он разглядывал её многочисленные морщинки на грубой, потемневшей от старости и, может, от самой её тёмной природы, коже, крупные бородавки, глаза без ресниц. Ей было всё равно — неслась, неотрывно глядя вперёд, всё равно что матёрая волчица на охоте, заметающая помелом следы точно хвостом. В конце концов Еремей не выдержал и спросил: — А почему ты ко мне так хорошо отнеслась? Я безобразно вторгся, ничего взамен не предложил, и вообще столько хлопот принёс… Как я могу отблагодарить, что могу сделать? У меня ничего нет. Тут Яга на него удивлённо покосилась, словно вообще забыла, что летит не одна, хотя их ноги ужасно неудобно перекрещивались всю дорогу. — Ну, голуб мой, як це «почему»? Як це «ничего нет»? Во-первых, потому, що мени так захотелося. Могу соби позволить. Хоч змия прикормить, хоч кого. Во-вторых, есть у тебе щось эдакое, чого мени дуже хочется… — она сделала слишком длинную паузу, и от неё неожиданно повеяло тоской. — Что же? — Еремей испугался, дыхание подвело. — Ти ось де думаешь жить дальше? В норе, в дупле, може, у человека землянку отожмёшь? Гнездо соби совьёшь, як порядний голубчик? — Я… Ну может в шалаше каком, не знаю. Выкручусь как-нибудь. —пробубнил он, сам понимая, что выжить не сможет при таком образе жизни в этом неосвоенном, хрупком теле. — Так что же? — Я, голубок, советую тоби никогда больше не називати моё тонкой древесной работы творение «шалашом». Скормлю тебе гусе-лебедям — не отвертишься. — То есть ты меня приютишь?.. И какой от меня прок? — А хочу я! Хочу соби голуба! Дам тоби, взамен когтей, ножечки, будешь охотиться на благо нашего невеликого болотного племени. А то всё колдовство, всё гуси-лебёдушки. Пора вже обзавестись толковым охотничьим зверьём, рукастым помощником в быту. Будем с тобою жить-поживать, костьми громыхать. — Но… Зачем? — он нелепо моргал ей в спину. — Ти що, дурак? — не грубо, а с искренним недоумением и даже лаской спросила та. Еремей не нашёлся, что сказать, да и время пришло — Смежные горы открылись перед Ягой и своим дитя. Еремею было стыдно являться в змеиное общество в подобном облике, но чему быть, того не миновать. Небо всколыхнулось волной ветров и туч, несущихся за ступой. Змии поражённо глядели в небо, всеми жилками ощущая мощь колдуньи. Яга сильнее нахмурилась. Еремей только поёжился, оставаясь в своих переживаниях. Он не хотел ни с кем видеться, не хотел, чтобы на него смотрели. Яга же зловещей поступью пробиралась ввысь, с уверенностью оставив ступу позади. Замызганный серый хребет сливался с горами. Лицо Еремея лишилось всякой краски, он обречённо плёлся следом, хотя и старался придать себе уверенный и невозмутимый вид. Его ноги определённо не были готовы к испытанию горами, но он отчаянно карабкался вверх, сопровождаемый недоумёнными взглядами сородичей, которые бы его, как человека, уже бы сцапали, если бы он явился не в сопровождении самой Яги. По мере приближения к верхам усиливались звуки бушевания радостной и беспокойной драконьей толпы. «Интересно, придёт ли он. Что он вообще мне скажет, если всё-таки придёт? Может, подобно матери, начнёт притворяться, что никакого отношения ко мне не имеет? И как вообще я буду во всём участвовать, если больше не летаю? Просто сигану со скалы и расшибусь? Как дурак тупо полезу пешком обратно? Вернее, скачусь как колоб вниз, ударяясь об каждый выступ, потому что ещё чуть-чуть и эти ноги отвалятся анчутке на радость» — Еремей приближался, всё более замедляя шаг. Ноги скользили, в пятки впивались камни, между пальцами забивалась грязь. Холод — он никогда не понимал, какой в горах стоит холод. Тучи разошлись и первым, что он увидел, были парящие в солнечных лучах змии, их огненная, от цвета белого золота до кричащего алого чешуя блестела на солнце, и каждый взмах крыльев сопровождался восторженным рокотом толпы. Это были новоиспечённые стражи моста, которые с сегодняшнего дня уйдут на другую сторону, и встанут в один ряд с Яковом, отцом Еремея, который гордо стоял в свите Горыныча, наблюдая за новобранцами. Люди наивно полагали, что Горыныч лично разделывается со всяким богатырём и добрым молодцем, но ещё не родилось такого человека, что не помер бы со страху от одного лишь взгляда его янтарных глазищ, глядящих с трёх сторон, преграждая все пути, кроме бегства. Разведчики, суть коих заключалась в бесконечном поиске неурядиц в нечестивом мире и их разрешении любой ценой, стояли обособленно и понуро. В основном в лазутчиков отправляли крупный помёт, который наверняка сможет прожить приличный срок в соседстве с человеческими племенами. Принятие в их ряды Еремея больше походило на розыгрыш. Их было меньше всего. Остальные змии — мелкие, но немаловажные части племени, составляли большинство. Они не красовались, как стражи, не тосковали, как разведчики, а радостно веселились в толпе, предвкушая бодрую весну наедине с «прекрасным полом». Змии начинали гон один раз в девять лет, и во время него драконицы не имели права покидать горы от конца весны до конца лета, а потом три года занимались вынашиванием яиц и кладкой. Для них это долгий и изматывающий путь, во время которого они лишаются возможности выдыхать огонь, и вся их магия и телесная сила уходит на «закаливание» одного (изредка двух или трёх) детёнышей. Учитывая воспитание помёта, вся их долгая жизнь завязана на деторождении, покуда чрево не иссякнет, и они не смогут улететь прочь с родных гор, будто отслужившие свой срок вещи. Бесплодные, слабые и несущие плохое потомство часто изгонялись в Навь, где жило большинство змиев. Самок меньше чем самцов, потому что с незапамятных времён девочек, как ненужный хлам, которого много и не надо, убивали, а теперь пожинали плоды... Но до сих пор дочери никого не радовали, да и меньшее число проще «опекать». В детстве Еремей с ужасом вникал в происходящее, холодея от одной мысли о том, как бы повернулась его жизнь будь он самкой. Они чаще всего приходили к Драгане лечиться или жаловаться, как чужой, отстранённой от сообщества, но всё-таки женщине, как наперснице и поверенной. Не шибко щедрая на чувства, она всех их встречала, не принимая близко к сердцу их лицемерную неприязнь, появлявшуюся сразу после выздоровления и исповеди. — Нянь, отчего всё так? Почему Перун, Мокошь и остальные позволяют так обходиться со змиицами? — спросил однажды маленький Еремей, впечатлённый видом измождённой самки на крайнем сроке. Чешуя выцветала и выпадала, рога отвалились и оставили после себя кровавые кратеры, клыки крошились, тело холодело — весь внутренний огонь ушёл в утробу. Она едва волочилась. Выживет ли она, и если да, то сколько будет приходить в себя? — Ну, рогатка, Боги ли, Богини ли, они вовсе не для того бытуют, чтобы нами управлять от и до. Направлять? Может быть. Но управлять — ни-ни. Умудрённые собственным несовершенством (неспроста же их так много), они позволяют нам самим набивать себе шишки, и только в крайних случаях, если сами мы незрячи и неспособны что-либо изменить — дают нам пинка под зад, да так, что только спустя годы выясняется, что это оно то и было, божественное знамение. А может, и не выясняется, — она забавно усмехнулась, потрепав Еремея за рог. — Что на роду написано, то нам неведомо, рогатка. Наше дело жить-выживать, добра наживать. — А откуда ты всё это узнала? — Ну, я же с людьми раньше жила, — в её голосе и взгляде всполохнула тоска, — с волхвами и ведуньями, сама у них училась, ума набиралась… а потом с Кощеем повелась, да он тоже не лыком шит, гад поганый, — в её взгляде поднялось пыльное облако злобы. — А ныне и вовсе вона где: в одном шагу от жизнесмертья, бок о бок с Горынычем. — А тебе нравится здесь? Она рассмеялась, но как-то бездушно и пугающе. Пусто. — Мне нравишься ты, рогатка, — она чмокнула его между ноздрей. Еремей, вспоминая жизнь в горах, подавляемый взглядами сородичей, боялся узнать среди них своих друзей… Верили ли они в то, что он станет таким, каким должно? Даже если так, те времена давно прошли. Он старался забыть, но забыть было сложно: слишком свежими были раны. Ранил ли он их? С такого близкого расстояния он не мог рассмотреть. Они верили в то, как устроены горы, они ждали свой первый гон, а Еремей не мог, даже если бы захотел. «Может, они что-то понимали, но не хотели признать? Может, видели зависть в моих глазах? Хотя я не уверен, что они видели меня по-настоящему». Еремею было не ясно: чем половозрелая самка хуже своих сыновей? Глядя на весенние горы, на женщин, радующихся всегда за кого-то другого или за своё чрево, он убеждался в том, что, даже если он безумен, этим вопросом стоило задаваться.* * *
Друзья у него были с самого детства: золотой во всех смыслах Светозар, который отныне будет охранять сокровища на другой стороне моста, и жёлтый, словно бледный чиж Ярополк, кислый несмотря на свой приятный оскал, о грядущей должности коего Еремей не ведал ничего, а также задорная Гроза с искрящимися тёмными глазами, приговорённая к службе нянечки. Светозар был другом Еремея из-за рождения в соседних гнёздах, под одним огромным валуном в пещере. Они вместе играли, вместе учились летать, обращаться с огнём и охотиться. В общем-то, кроме этого совместного опыта, их ничего не связывало, поэтому, когда Еремей был особенно неприятен для детского общества, Светозар предпочитал от него отдаляться для сохранения уважения среди детей. Яр же начал своё приятное знакомство с Ерёмой со слов «летаешь ты, конечно, как сопля» и изгнания его с детской полянки. Это выдворение происходило каждую их встречу, и каждый раз Еремей покорно уходил, едва сдерживая слёзы. Еремей не понимал, как Яр притягивал к себе детей и взрослых, но сам в тайне желал его дружбы. Своим же главным достоинством он видел отсутствие слёз на чешуе. Он так ни разу и не заплакал, сколько бы Яр его не гонял, что вызывало у Драганы гордость. «Бедовый, но зато не ревёт» — говаривал Яков в минуты, когда отважно решался исполнять отеческий долг, заключающийся в проверке поверхностного благополучия сына и, изредка, полётами вместе с ним к реке. Ярополк прекратил нападки на Ерёму только тогда, когда сметливая Драгана наслала на него хворь. В тот знаменательный день Еремей впервые после обиды пришёл в обиталище Драганы, тогда ещё похожее на скромную, но уютную хижинку, и пролил несколько скупых слёз, которые в этот раз не в силах был сдержать — вода сточила его каменную броню. — Ты чего, рогатка?.. — Драгана обвила его хвостом, нежно обнимая, и погладила между рожек, ошарашенно ища ссадины или что-то вроде. — Хочешь голубей пойдём гонять, а? — предложила она, вспомнив, как совсем-совсем крохой, не умевшей толком летать, он смешно гонялся за птицами по лужайкам, детским голоском восклицая «Гобли! гобли!». К сожалению, срок давности был слишком велик по меркам детства, и Драгане пришлось выуживать из Еремея причины грусти. Она вспотела от напряжения: будто воз в гору тягала. — Ах он тебя гонит! Чего ж ты его сам не прогнал?! — она всплеснула руками. Еремей, заметив паутину шрамов среди странных пятнышек под названием «старость», и жуткую неповоротливость в локте одной из рук, обычно неприметную, ещё горше заревел. — Эх, ты… их бы как голубей всех р-р-раз! р-р-раз! — жестикулируя, Драгана неловко треснула Еремея по голове, но даже не заметила, — и чтоб им всем пусто было! — бросив на дитятю возбуждённый взгляд, призывающий к бою, она вздохнула: он лишь смотрел на неё мокрыми глазищами, унылыми настолько, что самой хотелось сжаться калачиком и растечься в скорбящую лужу. — Хрен с тобой! Сейчас мы проучим этого недоноска… — Драгана злорадно потёрла руками, и, не выпуская Еремея из объятий, сиюминутно исполнила замысел. Это опозорило обоих детей, так как Ярополка публично стошнило какой-то зловонной ужастью, да ещё и по велению уродливой старушенции, а Еремей так и не сумел постоять за себя. Но Яр не бросал Еремея именно тогда, когда было нужно, например, когда тот во время страшной отроческой одури ел тухлятину, не купался и онемел, живя как отшельник где-то в подножной пещере, заваленной костями. Еремей так и не научился доверять Ярополку, они так до конца и не поняли друг друга. Или только Еремей. К Грозе Еремей страшно тяготел, но очень неловко и неумело — они просто сошлись, две души со схожими ранами. Она тоже была чужачкой, ибо мать её согрешила с ханьским («Водным!!!» — сокрушались сплетники) змием, когда чудом сбежала, не желая принимать участия в своём первом гоне. А спустя годы свалилась беременная как снег на голову. Дракониц в положении не карали, тем более, что она повинилась в побеге и отныне была готова служить племени со всей сердечной истовостью. Гроза стоила ей больших мук — помимо огня дочь требовала невероятное, непомерное количество воды, просто-напросто иссушив свою бедную мать. Когда её скорлупа треснула, горы оросил слабый, тёплый дождь, и над острыми пиками растянулись радужные мосты… Драгана, рассказывая об этом, всегда улыбалась. Вражды между ханьскими и славянскими драконами не было (за всю историю они и виделись-то всего ничего), и Горыныч благодушно не обращал на Грозу внимания, однако заклял её никогда более не мутить огненную кровь их племени, заклеймив её судьбой нянечки. Голубая, слишком долговязая и с шишкой посреди лба, с непослушными силами как огненными, так и водными, Гроза не смела надеяться на принятие, но благо, что была резвой и достаточно мощной телом, чтобы постоять за себя. У Еремея упала челюсть, когда они достаточно Гроза ему открылась: всё это время она тяготилась своей судьбой. Ей ужасно, мученически хотелось родить много собственных деток. Поначалу Еремей не находил нужных слов. — Ну послушай, вы, женщины, обладаете огнём даже более сильным, вы можете с его помощью взрастить новую жизнь! Так почему нельзя вас допустить к чему-то помимо рождения? И почему рождение стало так мало значить? Почему большее значение имеет отец? Почему няньки, разжалованные из рожениц, не могут охранять мост или разведывать? Или стать мостовыми? А ты, хоть и не можешь топить или сжигать, умеешь напускать дым и густой туман, помнишь, как в детстве, с той компашкой? Они потом от тебя за версту держались! Чем это плохо? От дыма задохнуться даже страшнее бывает, чем заживо сгореть. А в тумане заплутать? Вообще красотища, — осмелился Еремей однажды. Гроза была мудрее, старше, смелее, круче. Еремей не чувствовал в себе права проповедовать ей, она сама делала многое, на что бы он не решился. Делала, а не думала или мелила языком. Но ему так хотелось с ней поговорить. Найти отклик. — И если Горыныч этого не понимает, то это его упущение. В тебе нет изъянов, Гроза. Ты можешь быть чем-то большим, чем нянька, но рожать — не предел. Ты могла бы стать кем угодно! — Дурак ты, Ерёма, ничего не понимаешь, — она беззлобно усмехнулась. — Нас Мать-сыра земля создала для определённой службы, а не от балды, а подобные размышления… не моё. Если ты так считаешь, то пускай. Но тебе ж плодиться никто не запрещал, легко говорить — В её голосе послышалась насмешка и горечь: они с Еремеем были похожи, но он был сыном, да ещё не какой-то там беглянки и чужака, а приличных родителей. — Если бы я была мальчишкой, другое дело. Но мама не должна больше во мне разочаровываться. Я люблю детей, и они меня. Хочу своих… Внутри Еремея раздался ужасный вой. Он не мог ничего ей ответить, точно скованный намордником. Огонь в груди обратился камнем, и Еремей беспомощно смотерел на мир. — Что ты делаешь? — Гроза смотрела, как Еремей катается по земле, плотно сложив крылья. Смущённая, но чуть повеселевшая. Больше они об этом не говорили. «Она любит детей, а ей не дают иметь своих. Это ведь тоже беда. Уверен, она бы боролась с этим, но как? Кто я такой, чтобы ей что-то говорить, и зачем травить ей душу?» — старался думать Еремей, но в памяти вспыхивали, обжигая, иные её слова. «Если бы я была мальчишкой» — Грозе никто не дал шанса. Но она была достаточной, и даже сверх того. Ему нравилась её шишка на лбу и необычный цвет чешуи, порой он даже тосковал вместе с ней: ни у кого больше не будет такой красоты, и не увидят больше горы зачарованных дождей. Он осознал — остро, неминуемо, — необходимость порвать со всеми незадолго до Велесовой недели. Он понял, что не может им доверять, что они больше никогда не смогут остаться теми, кем были всё это время — детьми и отроками, которым так важно быть вместе в мире, который искажался каждый день, становясь меньше и одновременно больше, понятнее, но неизбежно страшнее. Незаданные вопросы, непонятные ответы, утерянное доверие, различия — всё острее врезались в кожу. Ему было больно думать о мире без них, и страшно того, каким может стать мир с ними… Он не знал, чего хочет, но знал, что не хочет быть тем, кого можно запросто бросить, кого можно стыдиться — но знал, что он всегда был наполовину такой. А может стать полностью — и ему не хотелось смотреть им в глаза, когда они это поймут. Еремей подумал Храбр был удивительным ребёнком исключительных родителей, вылупившимся раньше всех, и выросшим статным и сияющим, подобно деннице. Еремея он считал ребёнком не от мира сего, посмеивался над ним и говорил, что он чужд горам. Ему бы в Яме сидеть и не отсвечивать, серому слабаку. Это хоть и терзало Еремея, но всё удавалось стерпеть, не только его донимали насмешками. Нестерпимым всё стало в тот день, когда дети резвились на полянке в выемке скал, где росли древние как сам Горыныч сосны. Малышам летать зимой запрещали: крылья мёрзли, ветер был слишком суров и непредсказуем. Храбр оказался особенно весел — увлечённо играл в снегу и почему-то был как никогда одержим идеей во всей гурьбе ребятни выискивать и запугивать Еремея, который отчаянно от него прятался, чувствуя угрозу в лихо блестящих глазах. Несмотря на то, что в тот день вместе с ним гулял Ярополк, он почти не сохранился в его воспоминаниях, где в непрерывном детском гомоне, в тревожной усталости обидчик настигал его вновь и вновь, произнося невнятные, но холодящие душу фразы, заглушаемые биением крови в висках: «Эй, девчонка, чё прячешься», «Хошь сосулькой по башке?» и проч. В конце концов, Храбр, исчезнув на время, объявился с открывшимся вторым дыханием: хвостом подкидывая в Еремея наколотым льдом, который он заготовил, сидя на удобной возвышенности, откуда мамы обычно следили за несмышлёнышами. Уже первый кусок льда застал Еремея врасплох и метко попал в затылок. Второй залп попал в крыло, которым Еремей прикрыкрыл голову, и сопровождался победным хохотом. Внимания на это происшествие никто, как водится, не обратил, и Еремей, возбуждённый, поспешно похромал восвояси, боясь как продолжения обстрела, так и преследования. Но ничего не было ни в то день, ни после. Нападки Храбра закончились, а Еремей так никогда и не узнал причин начала или конца. Еремей знал, что будет скучать по друзьям и потому, что могло бы быть ещё рядмо с ними. Прокручивал воспоминания за все годы — он старался быть рядом, но никогда не был достаточен, не позволял себе быть. Он хотел открыться, но ветер, поднимаемый их крыльями, раскачивал его из стороны в сторону: навстречу и прочь от них. Годами Еремей безразлично плыл к Велесовой неделе, и вот почти догнал её — течение времени не знало отсрочек. Еремей так и остался самим собой. Так и не смог покорить ветер. Они исчезли из его жизни, но не из его снов.* * *
Успели они с Ягой впритык. Оказалось, что стражи не просто красуются, а делают это после торжественного поклона Горынычу. Когда пришла пора разведчиков выстроиться в ряд перед главой, Еремей, в отчаянии и на последнем издыхании, осмлилился перейти на бег. Ужаснее не придумаешь — он походил на восставшего из мёртвых, и боялся представить, насколько несуразным выглядит со стороны. Он встал рядом с сородичами, и в полной мере ощутил заинтригованные и недоумевающие взгляды толпы. В этот раз он не сомневался — всколыхнувшийся шёпот — его заслуга. Но когда человечишка наряду с другими поклонился и представился: «Еремей, сын Якова», то, ликующая до этого прочим новобранцам, гурьба умолкла. Тишина была осязаемой. Появление Яги с человеком и спокойное принятие Горыныча, конечно, озадачивали, но подобной развязки не ожидал никто. Немое осуждение потоками лилось на Еремея, разъярённые взгляды бурили его предательское человеческое нутро, в то время как сердце неистово билось, ладони потели, и Еремей старался сосредоточить внимание именно на этом достаточно новом и непривычном ощущении липко-влажной плоти, сжимая и разжимая кулаки. Яков, стоявший в почётных первых рядах, проклял себя и возненавидел тот день, когда возжелал Радосвету, мать Еремея, коя в свою очередь мудро, будто предвидела всё, отреклась от сына, едва он показался из яйца. Да и вот же она, словно выкрашенная мареной, с яркими бирюзовыми очами, чинно лежит, возвышаясь над толпой, равнодушно глядит на своего последнего по времени отпрыска. Горыныч внимательно оглядел ещё более уменьшившегося Еремея, словно стараясь в деталях запомнить его новое обличье. Затем снисходительно кивнул тремя головами — как и всем прочим. Разорвалась хрупкая плёнка молчания. После бури обсуждений и выкриков «позор», «срам» и «изгнать его», была спешно объявлена церемония прощания, и все расползлись в кучки, неодобрительно и дико косясь на серое пятно в их идеально выверенном укладе. «С чего бы Горыныч позволил ему это и одобрил, какой от сего прок? Даже если это воля Перуна, такое терпеть нельзя», «Ты с ним знаком, да? Не отнекивайся», «Никак в толк не возьму, это чего было-та?», «Вот так всё и начинает разваливаться, катиться ко дну: сначала мы оставляем жить ханьскую помесь, потом превращаемся в этих, а далече, видать, отдаём власть самкам. И будут везде Драганы с крыльями…». Яков, подождав, когда накал спадёт, подлетел к сыну, которого едва ли держали оледеневшие ноги. — Еремей, почему? Лучше ведь умереть, чем стать вот этим, — он перешёл сразу к сути, показательно поморщившись от омерзения, и говоря нарочито громко. — Нет. Лучше умереть, чем… ты не поймёшь. Можешь отречься от меня, можешь проклясть, хуже уже не будет, — Еремей так и сжался под его взглядом, и от бегства его удерживала лишь безысходность и осознание, что марать об него лапы никто не станет. — Но ты разве не знаешь, какие они отвратные? Какие тупорылые? Высокомерные? Считают нас всего лишь необузданным зверьём, большими ужами на лапках. Зачем, Еремей?! Ты не подумал, чем всё чревато? Ты соображаешь, что это мне! мне позор! — А Еремеем меня называть был не позор? — он завёлся, лицо горело и пощипывала гневная краска. — А не убивать меня сразу после рождения был не позор? Я знаю, что ты хотел меня убить, отчего ж не убил? Из-за вас двоих я живой, вы меня породили, вы оставили. И я живу, пытаюсь. А хочешь жить — умей вертеться, этому меня научила Драгана, вот я и верчусь. Она меня, кстати, и растила. Она меня учила жить. И она поняла мой выбор. Но даже она смогла бы меня переубедить. Что уж говорить про тебя, «отец» — от злости и переживания глаза налились слезами, руки тряслись. Яков воплощал презрение и гнев. — Юнец, — Яков сдерживался от шипения. Его глаза смотрели так, что Еремей был готов побежать, а может, даже превратиться обратно. Или наброситься на отца прямо так — с человеческими зубами. Лучше умереть сопротивляясь. — Вот, что себе позволяешь… «Еремей» — выбор деда. Если из твоей маленькой волосатой головы не вылетело — твои предки все как один были великими, и Гром в том числе. Он облетел множество земель по воле Перуна. Он видел то, что нам не покажут сны — наяву. Он назвал меня Яковом, а тебя — Еремеем. Гордись своим именем, каким бы оно ни было. Сдаётся мне, оно единственное, чем ты вообще можешь гордиться, — эти слова были хуже, чем плевок. — Да что оно значит вообще это имя?! Из-за него меня Храбр травил у тебя на глазах — хоть бы хны. Сплавил меня только из-за «позора» вездесущего и живи как знаешь. Тебе дедова честь оберегом была, никто и пикнуть не смел, что имечко-то уродское, не Перуново имя. У меня клички больше на имена похожи! А ты сам рассказывал, что коли кто вякал, только рот открывал, чтобы сказать что-то деду неугодное, так он одним взглядом этот рот затыкал. А ты что? А она что? — Еремей вдохнул. Он продолжал дрожать, словно испуганный мальчик. Злоба была ему внове. — И не надо мне говорить, мол, я себя не умел защищать. Храбра того же ого-го как баловали, как вокруг него суетились. Я б на него пикнул и меня бы не то что он, меня бы его родичи загрызли, прямиком с костьми. Если б Драгана меня от него попыталась уберечь — её бы сожгли заживо. — А ты что ровняешься на других? Мне какое до них дело? У нас свои законы в роду, гадёныш. — Законы, значит, свои, а позор, значит, единый, его-то мы боимся, эвона какая песня… — был бы Еремей в прежнем теле, он бы зарычал. Яков грозно взглянул на сына, испепеляя, но Еремей — упёрто смотрел в самые его зрачки. В глазах кипел, не проливаясь, горестно-озлобленный блеск. Давненько они так не скандалили, да и не припомнить, когда в последний раз у них случался откровенный разговор — был ли он вообще. Обычно Еремей ничего отцу не отвечал, и все мыслимые разговоры сводились к нудным выступлениям Якова о чести рода, о собственных подвигах, на чём список тем исчерпывался. Негусто, зато хватало часа на три. — У тебя, сучоныш, кровь из груди идёт, — поставил жирную точку Яков, развернулся и улетел прочь. Это открылась рана, оставшаяся со дня рокового перевоплощения. Очнувшись, Еремей понял, что за ними наблюдали Яга и припоздавшая Драгана. Костяная нога и змеиный хвост. Обычно Драгана избегала столпотворения, но Еремей знал, что ради него она придёт. Он боялся только, что она подумает, что он умер или просто больше не вернётся. Драгана молча подошла и обняла его, сильно крепче, чем намеревалась, и едва сумела оторваться. Взяла его за плечи — уже не понимая, широкие они для человека или узкие, и пристально всмотрелась в глаза, желая увидеть все закутки души. Еремей был непривычно маленький. Гладкая красивая кожа, маленькие угловатые уши, чёрные ресницы и лохматые, может, чуть вьющиеся волосы. Видно было, как ему неловко под её взглядом. Она сама ещё не разгадала, что чувствует. Счастье, скоробь? Она смотрела ребёнка, которого воспитала, и он вдруг — похож на неё. —Не одну ещё рану тебе придётся зализывать, да, рогатка?.. — голос её дрогнул, но она держалась. — Ты уж походи на ногах за меня, а? — хотела она отшутиться, но сделала только хуже, судя по жалостливо сморщившимся бровям Еремея. — Спасибо тебе за всё, — и Еремей ещё раз обнял её, будто желая навек пометить клеймом своей крови. Лицо Драганы расползлось в улыбке, смешанной с отчаянием. «Рогатка моя, на что ж ты меня покидаешь, я ж тебя люблю, люблю тебя, Ерёмушка, люблю, дура старая!..» — вырвалось бы у неё вот-вот, если бы она хоть на секунду расслабилась. Ей не хотелось прощаться. Не хотелось отпускать его, доверять Яге, судьбе. Миру, который когда-то принадлежал ей. Еремею до последнего хотелось, чтобы слова, застывшие на её губах, сияющие в родных глазах, наконец высвободились. Но было достаточно и тёплых слёз, пропитавших ткань, хвоста, мягко обвившего ноги. Он ещё плохо её понимал. Он плохо понимал их узы, но он знал, что это самое крепкое, что у него только есть. То единственное, чем он мог гордиться на самом деле, то, в чём ему повезло. — Я буду скучать. — сказал он, глядя на неё в последний раз перед разлукой, стараясь запомнить каждую морщинку, каждый шрамик на руках, которые поили его во время болезней подслащёнными отварами, каждый седой волосок, каждую чешуйку на длинном-длинном хвосте, который так тепло укутывал его холодными зимними ночами, и смог бы сделать это и теперь. Он будет нуждаться в этом больше, чем когда-либо. Как может он покинуть её, эту одинокую, любимую женщину? Свою няню. Мать. Но она, как никогда трогательно, склонила голову набок, и послала ему воздушный поцелуй, едва заметный, но всё же. Она так редко дарила свои скупые поцелуи, диковинные человеческие знаки любви, постоянно словно сдерживая себя — но, когда он был маленьким, она удержаться не могла. «Главное, чтобы ты жила, рогатка. Я тоже буду скучать» — значил этот жест, и Еремей, с влажными глазами, махнул ей рукой, так, как она сама всегда это делала, прощаясь с ним. Яга умилённо, с белой завистью улыбалась, но никто этого не заметил. Напоследок Еремей со вкусом вдохнул привычный горный воздух. Последний вдох — и треснет скорлупа. Чем встретит его новый мир? Эфирная благодать, окутавшая горы, не шла ни в какое сравнение с лесной. Может, теперь ему прошелестят клёны? Приветливо качнут листьями. Глаза щипало, в груди окаменело. Горыныч сотряс горы, искренне радуясь. Его громогласному кличу вторил множественный рык змеиного племени — проводы кончились. Разведчики полетели кто куда. Еремей, бледный от потери крови, быстро предотвращённой Ягой — в ступе, стоя задом наперёд, провожал взглядом всё умаляющиеся склоны. — Прямо-таки гора с плеч, — он усмехнулся, — хотя, казалось бы, и дом родной, и воздух лёгкий-лёгкий, только и хочется, что взлететь…
![давай останемся друзьями (и больше не заговорим) [let's be friends (and never speak again)]](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_OFzJ7g8DTp2oD1qzC1XBPGWmdQbgGDky.webp)
