Багряная Жалейка. Былина об огне

      Еремей свесил ноги с порога избушки и дышал посвежевшим болотным воздухом. Яга рассказывала, как заплодоносит их дом летом: янтарные очи болота, её любимая голубика, где-то и алая журавина, из которых можно наделать вкусностей. Еремей, плотоядный по природе, с удивлением вникал в природу растительной, людской еды. Вернее, скудных её остатков после зимовки, обременительной для Яги так же, как и для всех людей: жизнь застывала, погружаясь в спячку, и без того слабая связь с миром обрывалась заваленная полотнами смерти. Сейчас, на редкость скорой весной, радость Яги не ведала границ.              Еремей собирался впервые отправиться на охоту в новом обличье. Ходить и бегать он уже приноровился, руками шевелил куда осознанее, удары ножами учил на деревьях.       Уходя, Еремей вспомнил вопрос, который донимал его глубокой ночью, в бессоннице. Спать на лавке в человеческом теле было до ужаса неудобно, к тому же у него постоянно болела грудь и спина; и если грудь обещала зажить в скором времени, то в спине царило ощущение, что скованные крылья вот-вот прорвут хлипкую тюрьму.       — Яга, почему ты называешь дом «избушка на курьих ножках»? Что это вообще значит, и где вторая нога?       — Куры — пташки дворовые. Чи не голубки, звичайно, но теж не дурны собою… Почему одна? А тому, що вторая отдана в жертву во имя обороны. Думаешь, откудова распрекрасные тернии? До того ж, нужна же мени, хромоногой старухе, яка-нияка согласность.       — Ворон, гусе-лебеди, избушка с курьей ногой, «голубок» — откуда, всё-таки, такая пернатая страстность?       — Це ти ещё не всё знаешь, голуб мой, — Яга довольно прищурилась. И не треба у мене ничего боле спрашивать. Репейник, право слово! Иди, учися сигать через пеньки, налови вкусенького, — облизнувшись, сказала она, и раздалась хохотом.       Когда Еремей ушёл, она тоже присела на порожек, и, поглаживая свою любимицу, предалась воспоминаниям.       

* * *

      Когда-то, Яга не разбиралась во времени, она решила подновить свою скромную лачугу — без входа и выхода, без единой щёлочки, стоящую на подгнивших четырёх окуренных столбах. Подлатав её, сделав окошко и пристроив в дыру дверь, она, с занозами в бородавках, пришла к выводу, что главная беда — ножки. Совсем приелись, да и едва стоят — немудрено. Нужно что-то резвее и крепче. Ломала голову, наверное, не один месяц. Может, не один год.       Выкрасила кровью, обила костями, укутала шерстью, приклеила чешую, в конце концов сходила к Калиновому мосту и собрала опавшие и отколотые драконьи рожки, и прицепила их к срубам, наподобие когтей — и осталась довольна.       Однажды к ней явилась очередная заблудшая душа, «невесть как» перескочившая через реку Смородину, и отметила, пока Яга готовила ей воду, чтоб всполоснуться, да лавку для сна:       — У тебя, ведьма, срубы, совсем как куриные лапы.       — Яки таки лапи?       — Ну, куриные. Птички такие домашние есть — куры. Яга потыкала жёлтым ногтем свою самую большую и самую волосатую бородавку на носу. Вдохновение.       Проводив подобру-поздорову девушку восвояси, она, быстро сев в ступу, отправилась на ту сторону моста, и под покровом ночи выкрала у людей четырёх куриц. Вернувшись в своё смородиновое болото, ловко отрезала у всех курочек лапки да головки. «Да, толковая птаха» — заключила она, облизнув кровь с пальцев.       Головы она окурила, заговорила, да положила под срубом, а лапы парами привязала к каждому столбику, напевая скрипучие куплеты. Рога убирать не стала. В завершение обряда брызнула на птичьи головы своей тягучей крови, да кукарекнула от души, приговорила: «дыши моя избушка, дыши». Тогда чурбаны слились в пару длинных стволов. Вытянулись, обросли чешуёй, втянули в дупла куриные лапки, вросли в них рога — настоящие когтистые пальцы. Яга кукарекнула второй раз, и избушка хлопнула дверью, сгребла трясину огромными лапами.       — Ось! Инша справа! — Яга с довольством погладила свою курочку по ножке. Та дёрнулась, точно зная — не к добру. Её-то хозяйка обратила в колючие, гибкие ветви.       

* * *

      Еремей направился навстречу непроходимой чащобе. Птицы надрывно щебетали, наспех сплетённая паутина лезла в глаза, спутанные ветви с упорством льнули к лицу, а корни стелились под неловкие ноги. Охотиться быстро расхотелось, хотя живот молил о свежем мясе, но даже простая ходьба утомляла. «Сейчас бы взлететь над полем, ринуться вниз на рогатого» — накатывало отчаяние, но о своём выборе он не жалел.       Время тянулось слишком медленно, но в конце концов лес поредел. На маленькой полянке ползал ещё сонный, словно заблудившийся ёж. Еремей сокрушённо разглядывал свои босые ступни, грязные и побитые: «Какие же эти ноги чувствительные, жуть пробирает». Он присел отдохнуть, съёжившись от холода. «Никогда не думал о ежах. Почему только у них есть иголочки? Или наши острия — что-то похожее?» — Еремей смотрел на чёрный нос, мелькающий в траве.              Колобродил ещё долго, так, что начал плутать. Обычно он не терялся на местности, впрочем, по лесам тоже нечасто подолгу ходил. Охота не заладилась, о начале «разведки» Еремей и не думал. Чему их вообще учили? Наблюдать, держаться осторожно, не падать в грязь лицом перед нечистью и тем более людьми. Громадный клён так и манил прислониться к своему стволу и отдышаться. Внизу, ниже колен, росла свора такой же, в будущем пятипалой, озорной ребятни. Еремей вытаскивал из озябших ног всякую ерунду, которая пронзила ещё не натоптанную кожу и застряла между пальцами. Вдали от болота воздух был совсем другим — весенним, радостным. Еремей умиротворённо прикрыл глаза. «Всему своё время» — ноздри расширились, вдыхая запах клёнов и сырой земли.       Вдруг — треск сухих веток. Лёгкое копошение — в его сторону. «Зверь?» — Еремей прислушался. Не подранок, вряд ли хищник. «Неужели придётся охотиться? Ну, поем наконец» — живот уже не раз урчал. Подготавливая себя, Еремей услышал. Понял, побелел. Только одно животное издаёт приглушённое «ой». Ноги и руки неслись вверх по ветвям с такой прытью, словно снизу поджидала стая волков, и клён, казалось, сам подталкивал вверх. Еремей глянул вниз: в его спокойное уединение шла одна-одинёшенька осоловелая девица. Внутри черепа всё плыло кругами, и он крепче вжался в дерево, боясь упасть.       Услышав скрип и шорох, девушка точно по наваждению поплелась прямиком к роковому клёну. Застыла под ним в полном недоумении: слишком высоко забраться Еремей не успел и сидел среди голых веток с выпученными, стеклянными глазами, смотрел, в точно такие же, её глаза.       — Ты чего там сидишь?.. — полушёпот звучал красиво, хотелось услышать её голос звучащим в полную силу. Распущенные волосы лились по плечам и спине, настолько тёмного коричневого цвета, что почти чёрные, а карие глаза с золотым отливом искрили первобытным любопытством.       Она рассматривала пугающе бледные ноги, беззащитно бело-сероватую рубашонку, лохматую голову. Совсем не местный или чудак? Поправила свою вотолу из грубой, но согревающей ткани, очень лёгкую по сравнению с зимними одёжами.       — А ты… одна и по лесу? Звери всякие, — заговорил Еремей заторможено, осторожно.       — А чего не ходить? Не чужой ведь лес. — Она помолчала. — За братьями уплелась, но они обратно погнали. Слишком далеко и в родном лесу лучше не забредать. От слова «братья» у Еремея похолодело всё насквозь.       — Они, знаешь, с рогатинами на медведя собираются идти, но без разведки — девушка дёрнулась вслед за юношей на ветвях, — негоже… Какой ты дёрганый. — она не сводила с него глаз, и покачивалась на ногах, немного расслабившись. — А ты из какой верви? По той стороне леса? — она взмахнула рукой, — Ждану знаешь?       — Э-э… Она очаровательно расплылась в улыбке, обнажив все свои желтоватые, с медовым налётом зубки.       — Я… я… просто проходил мимо. Значит, лучше твоим братьям не мешать? А в какой они стороне? — Еремей сидел дюже бледный, думая, как его насадят на рожон славные братья-богатыри, почуяв запах добычи покруче, чем медведь, и улыбался ответной, но совсем уже трупного цвета улыбкой-стрункой.       — Хотя и напрашиваешься, на разбойника и лиходея не похож… — сказала девушка, поразмыслив. — Куда же ты по дереву шёл? Чай не в дупло. У меня племянники так в белочек играют, но уж больно ты большенький, — беззлобно и бесстрашно молвила она посеревшему незнакомому лицу. — А братья что ж? Не переживай, ежели крикну, люди-то услышат.        Её улыбка казалась оскалом. Еремей совсем потерял голову, и надеялся, что боль в спине наконец воздастся ему крыльями. Яга ведь не так часто превращала змиев в людей? Должно же что-то пойти не так.       — Я тоже на охочусь. А на дереве обзор получше. Кричать не к чему. Заплутал немного, пока зверей искал, сам не понял, что оказался так близко к верви. Быстенько скроюсь… Посижу, пока не уйдёшь, и… и пусть Перун тебя хранит!       — Как твоё имя, охотник? — продолжала девушка после задумчивой тишины.       — Еремей.       — Ну и имечко. Пошли ко мне в гости, а, Ер-р-ремей? — она слегка игриво усмехнулась, — Пошли-пошли, не пужайся — на рожон не засадят.       Еремей сросся с корой, а девушка неотступно выжидала внизу, словно он был её домашним зверьком, застрявшем на дереве. Такое зрелище застал один из братьев, возвращавшийся в вервь. Поначалу перепугался: сестра бегает вокруг ствола, а сверху босой юнец, обнимая его, скачет с ветки на ветку, непонятно к чему примеряясь.       — Давай, наконец, разойдёмся, — тут Еремей заметил грозного бородатого мужчину, — с миром… Девушка оглянулась, увидела брата, собралась что-то сказать, и тут же Еремей, разогретый напряжением, спрыгнул с дерева и дал дёру. Попытался.       Переговариваясь с незнакомкой, он уже представлял, как его с пристрастием допрашивает весь её род, а он и соврать ничего не может. Потом они обнаружат оберег, всё поймут, допытают его до безумия, обратят в змия и заставят, уже беззубого, бескрылого и безрогого пахать поля до умопомрачения, а потом будут сдирать с него кожу, четвертовать и пить горячую кровь, а голову, изувеченную, принесут Перуну, который посмеётся над никчёмным огненным отпрыском, покручивая густые и длинные златые усы… Сколько уже раз, с первого дня дурной затеи, прокручивал это в голове? Теперь мучители обрели долгожданные лица.       Всё случилось тихо, с молниеносной быстротой. Разбежавшись, брат споткнулся у самой цели, но всё же ухватил Еремая за талию, и они повалились вместе, сопровождаемые сочувственным девичьим «Ох!». Девушка пыталась протестовать против поимки. «Людмила!» — грозно прикрикнул мужчина. Еремей обливался холодным потом, глядя как пухлые губы шевелятся в бороде.              — Итак, ты, чужак, собственно, кто таков? — Будивой крутил в руках отобранные ножи. Его одежда выглядела богаче и пугающе очерчивала громоздкий силуэт.       — Еремей. Просто заблудился. Не стоит пачкать руки — я навек забуду дорогу сюда, — он стоял, за спиной был злосчастный клён, перед лицом этот верзила, рядышком, на пути к бегству, беспокойная Людмила, неразборчиво оправдывавшая его. Ноги отнимались, руки были ободраны и в грязи, лбом он приложился прямо о камень, разодрав лоб.       — На дереве зачем сидел? Сам воришка или сбежал от кого? — Будивой отмахнулся, как от прилипчивой мухи, от сестры, что-то непрерывно жужжащей ему на ухо. Создавалось впечатление, что кроме братьев она людей и не видела, и само поселение было выдумкой, иначе на что ей сдался Еремей. Имя больно интересное?       — Посмотреть с высоты на лес захотелось, и тут девушкавыскочила, ну и увидела меня, разговор завязался, и не я его начал. Можно я пойду? — Еремей переминался на ногах, неловко покачиваясь.       — А обувь где? Сколько ты тут плутаешь? Одёжа поношенная, босой, лохматый какой-то. Как ты щетиной-то не оброс, а? И пищишь, мямлишь что-то… — Будивой не мог понять, что испытывает, глядя на этого человека.       — Сколько хожу? Давненько… — люди жили мало, и Еремею было страшо представить, как много для них значит время от восхода до заката. — Обувь-то я потерял. Я ж охочусь, да, кушать надо… Заплутал. Ну вот и всё. Я пойду, ладно? — он улыбнулся, находясь на грани. — У вас свои дела, у меня свои, не будем друг друга задерживать.       — Каковы твои дела? Блуждать по лесу, чтобы подохнуть от холода, зверья или, Перун тебе сбереги, от нечисти какой? Ты, кстати, тоже ведь тем же Богам поклоняешься, я так понял? — мужчина обернулся на сестру, и Людмила оживлённо закивала.       — Да-да, во имя их, отпустите…       — Да куда ж ты так спешишь?! — Людмила метнулась, словно он сейчас упорхнёт. — Видно же, голодный и ободранный, не оставлять же тебя так! Тем паче, братец тебя покалечил, смотри, кровь изо лба идёт, ну, — Людмила заламывала руки в нетерпении и тревоге.       — Что ж вы такие суетные-то, никак понять не могу! Ты — перестань талдычить своё «отпустите, разойдёмся», а ты, Люда, перестань мельтешить перед глазами, — мужчина шумно выдохнул, успокаиваясь, явно взвешивая что-то в уме. Глаза под веками замерли. — Ладно! Будивой, сын Милонега, — он протянул Еремею руку, и дрожащая ладонь нерешительно протянулась к нему в ответ. — Ничего! Сейчас мы тебя накормим, и ты нам всё о себе поведаешь, — Будивой постарался улыбнуться, но смешанные чувства выдавались на лице. — А там пусть старейшины или вече разбирается. Еремей едва удержался от обморока.

* * *

      До поселения было дальше, чем представлял Еремей, но всё же достаточно близко, чтобы жители услышали крик. «Почему я сразу не побежал, а полез на дерево, придурок» — он удручённо плёлся между Людмилой и Будивоем. «Теперь я смело могу заявить, что ни один разведчик ещё не заходил так далеко. Первое взаимодействие с людьми без огня, цепей, рогатин и топоров. Если подумать, что я вообще собирался делать в таком виде? И хорошо, что я просто сидел на дереве, а не с Лешим разговаривал…».       Выйдя из леса, он узрел раскидистое поле, посреди которого возрастал частокол средней высоты, без вала и рва, скрывавший за собой человеческую общину: землянки и полуземлянки, хлева с загородками для скотины и прочие небольшие постройки, средь которых резвились дети, следящие за свиньями и малочисленными курами, да и друг за дружкой. Вервь большая, скруглённая. Совсем рядом бежала река, к которой, словно ручейки, спускались крутые тропки и дорога, и на их волнах плыли девицы, держащие на плечах коромысла с покачивающимися деревянными вёдрами полными воды. На пути троицы, вокруг селения, паслись волы с коровами и статный бугай со злобными глазами, лошади скакали поодаль, заготавливались места для пашен, разделённые деревянными колышками. А рядом с завидным капищем, ограждённом невысоким забором, стоял задумчивый волхв, слушавший, как сторожащий скот пастух играл на какой-то гнусавой дудке, совершенно заворошившей слух Еремея.       — На чём он играет? — он остановился и тупо уставился на пастуха. По рукам пробежали мурашки, и, будь у него хвост, он бы им завилял. Змиицы иногда пели детям на ночь, но про такие штуки Еремей только мельком слышал от Драганы. Они, неживые, пели без слов. Однажды она сорвала какую-то травинку и сказала: «В детсве мы делали из них что-то вроде дудочек или свистков» — он тогда ничего не понял, а она не любила долго объяснять о прошлом, всегда наливалась тоской.       — Так на жалейке же, — Людмила искренне удивилась нелепости вопроса, и в голове у неё промелькнула некая любопытная мыслишка, откликнувшаяся искоркой в глазах. Будивой просто ошарашенно посмотрел на него снизу-вверх: «Совсем дикий ведь, а. Может он в лесу и родился, из шишки сосновой, или у каких-то сбежавших-изгнанных из племени безумцев? Вот и рубаха велика, может, от отца так и осталась одёжа с ножами…». Еремей, из-за несуразности вида, ровности лица и высокого голоса вызывал у него смешанные чувства. Слишком странный, слишком противоречивый. «Зачем сидеть в засаде с ножами? Но разве ж это засада? Как мог он выжить в лесу, без лаптей даже, зимой, с этими сикульками, прости Боже, в руках? Ну точно, шишка сосновая. И сколько сему безобразию лет? Ничего не понимаю. Но Людмиле он нравится. А-то бы нет…» — в напряжении мысли лицо сморщилось, посуровело. Еремей, глядя на него, уверился, что накормят его разве что самим собой.       Они обошли ограду, чтобы пройти через главный вход со стороны реки. На немые вопросы удивлённых соседей и многочисленной родни-ребятни Будивой отвечал улыбками и загадочным «с дерева свалился, бедолага». На Людмилу люди старались не обращать внимания, а Еремея с удовольствием терзали бессловесным вниманием.       Жили они во в меру большой, вытянутой землянке. Но Будивой обзавёлся своим, более просторным и удобным жилищем по соседству, в которое он крикнул нежно-счастливое: «Здравствуй, жёнушка!», но вместо неё к нему вскарабкалась детская лохматая головёшка, которую он потрепал за чумазые щёчки. «Как он своими ручищами ему кожу с лица не содрал ещё» — Еремея очень пугали огромные жилистые кисти и сокрытые под рубахой поджарые бугры мышц, недавно сжавшие его подобно тискам.       — А мой где? — послышался ещё один голос изнутри дома.       — Твоё же поручение выполняет, сестрица, — Будивой покачивал ребёнка на руках, точно соломенное чучелко.       Еремей смотрел на всё с сомнением. Гадал, почему не убили, почему ведут в дом. Где подвох? В горах чужаков убивают не раздумывая. Особенно неправильных. Да и Людмила сперва не источала дружелюбия, что уж говорить про мужчину. «Он бы разодрал меня, как медведь щенка. Но передумал. Может, из-за сестры рядом? Ну, шугнул бы её, да свернул по-быстрому шею» — он смотрел на Будивоя и думал, каким бы огромным тот был змием. Такие редко нежничали.       Внутри родового дома сейчас была только мать, кашеварившая возле очага. Дочь спустилась к ней первая, пока сын отдавал внуку поручение.       — Чего ж так долго пропадала? Совсем мать не бережёшь! — бурчала женщина, расставив руки в боки. Статная, с обаятельными морщинами вокруг глаз и бороздами на лбу. Подняв взгляд выше, в проём, увидела похожие борозды, только на удивлённом лбу Еремея, у которого задралась косая чёлка-завиток, окрашенная кровью. После бездумно-вежливого «Здравствуй», она воздела руки к небесам и возопила, неизвестно, то ли от его плачевно-отталкивающего вида, то ли по иным соображениям. «Рога у меня что ли из шишек вырвались?» — сердце Еремея в очередной раз ушло в пятки.       — Мама, перестань! Мы нашли его в лесу, он голодный, покалеченный, и… — Людмила неуверенно покосилась на него, — немного не в себе… Короче, давай приветим! Пожалуйста, — она сплела руки в молитвенный замочек, и жалобно посмотрела на мать.       — Он тебя прекрасно слышит, — заметил Будивой, однако Еремей лишь нелепо улыбнулся, потому что ему было откровенно плевать, за какого такого уродца его примут, главное, чтобы не за врага.       — Сынок! А где же ваш брат? Одного в лесу оставили?       — Он там деревья помечает, и какую-то ерунду для жены собирает. Я ему говорю: вечереет уже, а он «лучше перебдеть, жена попросила». — Будивой глянул на макушку паренька. —Это хозяйка Искра. А это, матушка, Еремей.       Еремей почтительно склонил голову и поднял руки — у молодых, не переживших первый гон змиев было принято перед жёнами и матерями опускать голову и расправлять крылья в знак почтения. Еремей не понимал, к чему такое лицемерие, но каждая мысль об этом отдавалась болью в груди, особенно сейчас.       — Я ж говорю, — заключила Людмила, прыснув и вылив заодно на уши Еремея щиплющую краску стыда. «Балбес, надо вести себя просто как недалёкий придурок, но не по-нашему. Хотя в чём разница? Откуда мне вообще знать? Драгана с каждым годом сама всё больше забывала чужие привычки, и тихо сетовала пасмурными вечерами, а Яга живёт в лесу и общается разве что с мертвяками. Многому они её научат? Я пропал».       — Сейчас малой вернётся с подмогой, да и деда отыщет, — Будивой, поглядывая за Еремеем, решил немного помочь матери. Людмила сама разберётся.       Еремей жалел, что не придумал историю для людей. В голове — штиль. Что тут делают с умалишёнными? Может, им приходится хуже, чем врагам? Он сидел на лавке перед столом, рядом с Людмилой. Она теребила юбку, и ему в глаза бросились шелушившиеся пятна и волдыри на руках, которые она легонько почёсывала. И под волосами, у корней, если приглядеться, лежала неровная корка. За ушами тоже. Людмила поймала его взгляд и, стыдливо спрятав руки за спину, вскочила. Еремей притворился, что ничего не заметил.       За эти дни он много и долго рассматривал своё лицо, отражённое в болотной воде, гримасничая и кропотливо изучая новоприобретённую, богатейшую подвижность человеческого лица — это было одно из немногих преимуществ нового тела. И, пожалуй, одна из слабостей.              Прибыл Милонег, отец семейства, довольно скоро, вместе с ещё несколькими мужчинами. Мягкое, гладкое имя никак не соотносилось с лохматой громадой, с грохотом ввалившейся в землянку, словно медведь в берлогу. Зато сразу стало ясно, в кого сын. Нос картошкой на пол-лица, огромный рот, жёсткая длинная борода с проседью. Другие мужчины переговаривались на улице.       — Ну, добрый денёчек. Свалился с дерева, значит? Ребятёнок сказал, что зовут тебя… Еремеем?       — Еремеем, — стоял перед ним как штык и кивал. Слишком много знакомств за один вечер. И приятными не назвать. Люда подробно поведала о встрече, и совет согласился с тем, что пока заплутавшего юнца можно привести в порядок и показать волхву. «Первым делом — в мовницу» — голос Милонега был шершавым, как дубовая кора, и на диво тёплым, но Еремей в очередной раз побледнел. Во-первых, что такое мовница, он не знал. А когда догадался, то совсем омертвел. После неловких, но до наглости упёртых препирательств Милонег согласился сделать для гостя исключение и позволить ему помыться в одиночестве. Мужи удивились, откуда в доселе пугливом и робком чужаке пробилась сталь и наглость. «Только быстро, понял? И без выкрутасов» — Милонег грозно глянул из-под кустистых бровей, и Еремею стоило больших усилий не дрогнуть и выдержать его взгляд.              Шествуя по селу под холодящим душу конвоем, он чувствовал, как все готовятся зарыться в своих норках, замереть на лавках, намертво зажмурив глаза, укрываясь от ночи, которая весной особенно жестока в своей ревности, ведь день отбирает её драгоценное время в людском мире.       Мовницы были мужская и женская, и одна — старенькая, ветхая, которую даром что не разобрали на дрова. Иногда в ней любили полоскаться древние старушки. Мовница походила на землянку, но ещё меньшую, с одним окошком в примыльнице и редкой утварью: пара ущербных лавок с вениками, дряблые тряпки — и на том спасибо.       — Чего встал? — Милонег нахмурился. Еремей не знал, что сказать.       — Грязным ты не выглядишь, и не смердишь.       — Да вот, в реке привык справляться… в одиночестве леса, в пруду. Старейшины переглянулись, напомнив Еремею Горыныча в вечера, когда они детьми в пятидесятый раз переспрашивали, почему Чудо-Юдо до сих пор не съело Стратим. Но Будивой вызвался показать, что нужно делать. Еремей был готов сгореть от стыда.       «Можно ли купание в реке Смородине называть мытьём после такого?» — думал, греясь и наскоро намываясь. Глаза раздражались от дыма, было неуютно от собственной уязвимости, но он расслабился настолько, насколько мог. Чёрные, все в копоти стены озадачивали. А странные кровавые тряпки, наспех сложенные в углу предбанника — и того больше, но нынче было не до этого. Еремей не мог до конца успокоиться, но вода помогла усмирить голову. Он должен получше узнать людей, если они позволят. В голове разносилась игра жалейки, мычание, виделась размеренная поступь женщин, Людмилина улыбка и вкрадчивый голос. Встряхнул головой. Запахи непохожи ни на что другое. Человечность — слово перекатывалось на языке так же странно, как его собственное имя на чужих губах. Капище — манило заглянуть. Змии не поклоняются богам в том смысле, в котором это делают люди, ибо сама жизнь — часть божественного проявления. В груди каждого и каждой бьётся искра Перунова огня. Пламя разливается по их жилам, их орудие и щит: никогда в них не попадёт шальная молния его гнева, печали или радости. А у двуногих нет подобной связи, они вынуждены вымаливать её скудные крохи, приносить жертвы, проводить неведомые обряды. И так во всём. Капище — сосредоточение их веры, надежды, любви и страха, и Еремей имеет свою долю в них, являясь частью потустороннего мира, выпячивающей за грань. Они молятся о том, что течёт в его крови, и он хочет увидеть это. Если получится — принять участие.       Размышляя, он поглаживал свой подбородок и щёки, на которых никогда не вырастет щетина — ещё одно препятствие на пути к доверию. Он хоть и смехотворная потеряшка, но всё же половозрелая, полноценная особь — болезным быть невыгодно. В голове сразу всплывает образ стыдящейся пятен Людмилы, но их тайну и её положение среди своих только предстояло раскрыть. А два шрама на груди всё ныли, не позволяя забыть о том, что он крайне зависит от Яги — задерживаться нельзя. Как, собственно, и в мовнице: пора закругляться.              — Ну что, путник? Рассказывай! Как тебя угораздило? Рассудим, что с тобой далече делать. — говорил Милонег, когда мир уже обволокли нежно-сиреневые сумерки, а смарагдовые тени деревьев стали напоминать горные хребты. Еремей наконец перестал сжиматься под взглядами незнакомцев. Старейшины смотрели сурово, но он представлял на их месте отца — становилось почти смешно.       — Не помню, откуда пришёл, помню лишь имена, хранящие мою жизнь в лесах, помню сами леса, в которых я скитаюсь, добывая пропитание. Я не помню зимы, не ведаю, как прожил её, — он побледнел от лжи, но это было лучше, чем сочинять хрупкие небылицы про жизнь минувшую. Милонег помолчал, раздумывая:       — Видимо, леший тебя закрутил, бедолагу, оборвал память… и мужскую зрелось… Еремей помычал, не находя, что ответить.       — Ладно… Ножи остаются у Будивоя, ложишься спать на полу, ко мне поближе, а там посмотрим.       — Я благодарен за приют, но могу переночевать снаружи.       — Не стоит, — сказал один из старейшин. — Милонег тебе спуску не даст. Завтра — к волхву. В лесу ты выжил, духов не оскорбил, раз говоришь и дышишь… но проверить тебя нужно. Охотишься хорошо?       — Не жалуюсь. Милонег потёр усы и кивнул.              Людмила встретила их с радостью, которую раньше Еремей обходил стороной. Ещё бы немного, и она бы его обняла, точно давно утерянного брата, но постеснялась.       Пока Милонег вводил домочадцев в дело, Еремей рассматривал ямочки на её полных щеках, быстро покрывающихся румянцем, изучал скованные даже в семейном кругу движенья, за которыми чувствовалось что-то ещё. Хотелось рассматривать её сутками напролёт, но ещё больше хотелось лечь и уснуть мёртвым сном. «Каженник значит каженник» — решил он.              

* * *

      Спать на полу оказалось ещё хуже, чем на лавках. Еремей вдыхал грязь, пыль и сажу, скучая по пещере в горах, где пахло сырым холодным камнем и сосной. Как там Драгана? Чем заняты его бывшие друзья? Успел ли отречься от него Яков? Теперь мысли об этом душили больше, чем страх перед людьми, и он отгонял их, точно ночную нечисть.       Домовой боязливо глядел из-за очага — Еремей готов был поклясться, что он сложен точь-в-точь как Милонег и Будивой, сжатые до размеров упитанного ежа. Хотелось его поднять за маленькие ручки и рассмотреть — у Драганы его не жило, но она говаривала пару раз, что не хватает «дедушки». Еремей уснул под его торопливый шорох и размеренное дыхание хозяев.              На завтрак Людмила приготовила слишком водянистую кашу, и Еремея пригласили за стол. Благо, пользоваться ложкой он уже умел, кашу пробовал. Правда, Яга подкидывала в неё добавки для восстановления, придававшие зёрнам на воде травяной аромат. «Интересно, что она там удумала? Убьёт меня, наверное, по возвращению. Но на сытый желудок и смерть не страшна». Он чихнул, и все подскочили на своих местах. Еремей подумал, что сейчас эти люди совсем не страшные: если бы он чихнул змием, обделались бы под себя.       — Простудили! — рассмеялся Милонег. Искра якобы недовольно цокнула, покачав головой, и Еремей, увидев озорной блеск в её очах, отчётливо понял, в кого пошла Людмила.              После еды Людмила отпросилась показать гостю вервь — Еремей охотно согласился. Они умылись водой из лохани, выбрались из землянки, и Люда, ухватив его за рукав, понеслась к реке. Он отметил, что остальные на них подозрительно косятся, уделяя особое внимание рукам. Никто с Людмилой не здоровался, и она тоже не пыталась. «Она что, огня ради, изгой? Но её болезнь ведь не заразная — в семье таких пятен ни у кого больше нет, да и вообще все здоровые, как туры. Может, проклятье?». Но, пожалуй, ещё больше их смущали его босые ноги, шлёпающие по весенней непрогретой земле.       Широкое устье, сильно поднявшееся от растаявших льдов, сияло рассветной позолотой. В небе, прямо над ними, летали вороны, отчего рыбакам, готовившимся выйти на воду, явно стало не по себе — вскоре нелюдимая парочка осталась наедине.       — Правда, вкусно пахнет? Обожаю речной дух, ветер, бьющий в лицо, плещущихся рыб и букашек, скользящих прямо по воде, — Людмила глубоко вдохнула, мечтательно прикрыв глаза, — животворящая кровь Матушки-сырой земли, — она загребла в руку холодную плоть и начала разминать, удаляясь куда-то далеко-далеко в глубины сознания. Еремей тихо наблюдал, придерживая вопросы при себе на минуту-другую.       — Да… Но я не могу не спросить, отчего тебя все сторонятся? Людмила вздрогнула.       — Ты уж и сам заметил, — Людмила открыто показала руки. — Благо, что не проказа. Я не знаю, что это, и никто не знает. Ни один волхв или колдунья… Но когда случается беда: неурожай, волки, смерти… Ну, или я просто сильно тревожусь, то они умножаются со страшной силой. Помню, когда была маленькая, приключился суховей: невидаль, сущий кошмар. Все посевы попортились, река обнищала, люди изнывали от жары и непривычной сухости, матушка волком выла. Ну, я тоже перепугалась до смерти, потому что кругом только и бубнили: помрём, отвернулась милость божья. А мои пятна с пузырями как обсыпали с головы до ног! Живого места не оставили. Надеялись, что быстро отмучаюсь, а не помру с голоду. Но люди… чуть ополчение не собрали. Но ведь не заразно… Оставили меня в покое, но перестарались. Была только одна подруга за всё время. Умерла. Так я и уплеталась за братцами. Младших нет. Когда подросла, все начали любови водить, а я всё в сторонке. Помню, Купала: мой веночек подплыл к мальчишке (ох, любила же его!), а он как дёру даст. И даже братьям, прежде чем жениться, наказано было отсидеть срок в обособленности от меня. И живут не при отце, как положено. Тебя они правда не пугают?       — Нет. — Еремей начал смекать, что встретить первой именно Людмилу было несказанным везением. — Знаешь, я тебя понимаю. Отчасти. Хоть и не помню, что было до леса, но… нет чувства, словно я что-то потерял, — мелькнула Драгана: родная и далёкая, — кроме памяти. Кажется, всю жизнь бродил по лесу, и звать некого, кроме благословения, и податься некуда, кроме как в болото. А пятна вовсе не страшные. И на женихах свет клином не сошёлся, — он улыбнулся без жалости, с пониманием. Людмила смотрела на него дикими глазами, слова молвить не могла.       — Я разумею, что они не приносят ничего, кроме боли… И пятна, и женихи, — он немного посмеялся, и Людмила откликнулась смехом. — Но как их лечили?       — По-разному. Волхв заговаривал, травами мазали, с отцом плавали к ведунье, живущей вниз по реке, но её снадобья тоже не помогли, молились, жертвы носили… Кто бы мог подумать, что есть столько обрядов и снадобий? Напичкали до отказа. Но тщетно всё. Думаешь: проходит, прошло! Ан-нет, возвращается, до конца не исчезает. Даже плакать сил нету.       — Знаешь, — он нерешительно помедлил, — когда вернусь в лес, я буду молить богов и духов, чтобы они явили мне заговор, что сметёт с тебя боль.       — Думаешь, я сама не пыталась? — фыркнула Людмила.       — Ну, может, мне Леший как давний знакомый поможет… В любом случае, попытка не пытка, — Еремей чуть не сгорел со стыда.       — Надо оно тебе… — она сминала юбку и прятала лицо, глядя вдаль. От волнения усилился зуд в руках.       — Я, знаешь ли, тоже не совсем здоров: бороды нет, памяти нет, лаптей и тех нет. Мне надо, потому что почему бы и нет? — «Кому как не мне знать, что такое быть чужим среди своих. Я много раз сдавался, но сейчас — пройти мимо? Ни за что. Теперь без мяса возвращаться нельзя, иначе Ягу не задобрить…».       Людмила улыбалась реке, шепча ей что-то без единого слова. На её лице показалась спокойная радость — и Еремей залюбовался. Всё это время мысль витала на подкорке, и вдруг явилась: люди, оказывается, могли быть такими.       Чуть посидев, Людмила сбросила лапти и освежила ноги в холодной воде. Красивые тяжёлые ноги — можно ли змию ими любоваться? Еремей поднялся следом — воду он любил. Они плескались, замочив одежду, кидали камешки, в попытках сделать как можно больше блинчиков, неловко улыбаясь и чувствуя, как тает лёд. «Её зеницы… сверкают. Может, это наивно, но хочется верить, ей можно открыться больше, чем... многим. Но это когда-нибудь. Слишком нов её мир, да и я совсем чужой».       Они только выбрались из реки, немного продрогшие, когда к ним подошёл Будивой:       — Ну что, дети малые? Пора к волхву. Каким бы он тебе ни казался, относись с уважением, понял? Руками махать не нужно. Людмила с небольшим раздражением отвернулась к реке:       — Извини, Еремей, провожать не буду. Но не бойся, Будивой тебя не даст в обиду, если что. Да? Будивой прикрыл глаза и покачал головой:       — Когда не нужно — наглости тебе не занимать. — Он хлопнул Еремея по спине, подталкивая в нужном направлении. — Я думаю, что никакой напасти в тебе нет. Каженник и каженник. Но люди боятся, и нужно их успокоить. Попробуем выяснить, откуда ты такой взялся, — он постучал по его голове, как по дереву, — всё нужное — здесь.               Еремей оказался рядом с капищем, где его ждал волхв. По-своему благородный, по-настоящему старый, он напоминал древнего змия, которому только бы свернуться тридцати тремя кольцами, да дожить наконец свой век. Еремею ещё ни разу не удавалось их разгадать. Старые змиицы были понятнее и ближе, милее его сердцу.       — Здравствуй, Еремей. Прежде, чем я представлюсь, скажи своё настоящее имя, — подхрипший голос завораживал. Такого напора Еремей не ожидал:       — Старец, иного имени при мне нет. Такое название себя я знаю, как знаю, что возле ваших ног распускается мать-и-мачеха, а в небе текут облака. Для меня имя — лишь слово, обозначающее «Я».       — Хм… Если обманул меня, то Боги соврать не дадут, — Белогуб повернул голову к деревянным изваяниям. — Если имя правдиво, то станет проводником к твоим предкам. Еремей кивнул. Дед Гром, может, и не был «где-то» после смерти, но сила поколений в странном имени жила. Дотянется ли до неё чужак? Пугало то, как часто приходилось надеяться на случай и зыбкую милость, а ведь он только успел встать на ноги.       Белогуб усадил Еремея на колени перед всеми Богами разом, лицом против ветра. Шептал неразборчиво, окропил прохладой и дубовой сапухой. Время обжигало, дышать становилось всё сложнее… Не направлен ли в спину меч? Не закончит ли божественный отец затянувшуюся шутку? Как прозвучит смех Богов, неужто голосом волхва? Стук сердца в ушах заглушал весь мир, грохатал смертным приговором.       — Имя верное… но чужое. Как камень из далёких земель, обронённый в тихий лесной ручей множество лет назад, и принятый им… Об этом придётся подумать подольше, но злого в твоём слове «Я» нет, — старец звучал разочарованно, и его тяжёлый взгляд дробил Еремею темя. — Встань и услышь, Еремей. Он встал и повернулся к старцу, заглянул в бледные глаза.       — Имя моё Белогуб. Не принеси зла, да и не обретёшь его. Ступай.              

* * *

             Людмила остановилась возле Зеваны. Зазвенела усерязями, повела рукавом. Стопы врылись в почву, пропуская комья меж пальцев, под отросшим ногтем. Прохлада проняла до кости. Не говором, не песнею, молилась:       — Покажи, сестра лесов, куда ведут тропы, вытоптанные зверем, расскажи, о чём поёт птица, защити, сестра, от воющего ветра, от лютого случая… Позволишь ли, дикая, отнять жизнь? — Людмила отдала алтарю деревянный знак — медвежий лик их рода.       Лес зашептался, любопытствующий, в сомнениях гудела чаща. Луна, сливаясь с облаками, бледная, скользила над кронами. Распустятся ли почки, растает ли снег, народятся ли волчата, взлетит ли птенец, если отнять эту жизнь? Не сгорит ли лес, не утонут ли цветы, не отречётся ли солнце почвы, и без того в вечной тени?       Лицо Богини поцеловал свет, земля под ногами — потеплела. Вдохнула сладострастно. Хорошо… Поклонилась сестре, подозвала братьев:       — Ищите.       Они вышли к обищине и увидели Еремея: щёки красные, взгляд мутный. Дышал, как после бега.       — Чего сидишь, лесной друг? Пойдём, развеешься на своей земле. Чай не погнали, а?       — Нет, не погнали… Развеяться, это как? — Еремей поправил непонятные волосы на голове. Почему они все не ходят лысыми?       — На медведя с нами поёдешь. «А мясо мне нужно» — подумал он и согласился. Всё же перевести дух среди зверей казалось хорошей идеей.       

* * *

      — Ну что, Еремей, Мстислав, — второй брат Людмилы хлопнул по ладони Еремея так, что рука чуть не отнялась. — Медведь там, в глубине. Ты, наверное, с ними со всеми уже побрататься успел? — Мстислав подмигнул.       — Леший миловал.       — А вот нас не миловал! ой как не миловал. В том году нашего бортника всего изодрал. Еле отыскали. Судя по всему, медведь его прикопал и оставил на потом, и он как-то не помер и успел проползти, да только вот до села было далеко, а лес никогда не спит… Его сын, главный наследник между прочим, в обморок от вида мёда падает до сих пор… «Это ещё они змиев в деле не видели… А вот я их как раз и увижу» — ехидно обрадовался Еремей, — «Если заодно с медведем не заколют».       Они нашли вчерашние отметины Мстислава, по ним дошли до медвежьих задир, и, побродив, наткнулись на свежий след.       — Это матёрый самец, запросто хребты расколет, глазом не моргнёт. А зимой сей шатун застращивает лес, уж не знаю, по своей воле или по велению Мараны. Мы долго на него не шли: любимец леса, чтоб его убить, нужно, чтобы Зевана дала благословление. Волхв всегда видел неблагие знамения, женщины тоже... Но Людмила, любой девке девка, упросила… Чего Зеване её пятна на коже, если краски идут без продыху? Да и зима коротка — Смерть слаба, и медведь своё дожил. Жалко, успел прошлой зимой утащить детишек. Ну, бедовые, убежали, поругавшись с роднёй, что-то доказать хотели, а куда им так далеко без старших ходить… Только по весне головы нашли. Выжил один, он про медведя и рассказал, — Мстислав крадучись всматривался в лес и шептал тише, чем дышал Еремей.       — Что-то по рассказам не медведь, а нечистая сила… — сказал Еремей и чуть было не хохотнул.       — А ты лучше её не поминай. Ходят слухи про жуткое болото в чаще леса. Ну, как слухи. Ходил я, в юности бесшабашной, с девками и друзьями папоротник искать. Мы тогда медовуху стыбзили больше положенного! У-у-ххх, напились, как кадушки — через край…       — Ага, дух хмельной вас повадил, а отец на мне всю злобу срывал… — Будивой недобро ухмыльнулся воспоминаниям, раздвигая ветви, но брат пропустил всё мимо ушей.       — Нам бы лечь да помереть, но нет же, попёрлись. Плутали отчаянно, ржали как кони, всех зверей распугали, настолько пьяные и дурные — тошно жрать. И глядим, болото необозримое. Ну, как глядим — ночь была, а кто-то в него уже залез, началась суета. И тут воронья! налетело! Одному другу сердечному выкололи глаз, так он теперь у нас главное страшилище. Вороны-то ведьмины руки… Сама, почитай, выколола. Аж дрожь пробирает. Так вот, вороньё налетело, мы и дали дёру, а за спиной, понимаешь ли, хохот такой бездушный, утробный и скрипучий — страсть! «Я под этот хохот, милок, каждое утро просыпаюсь, с вороном на башке…»       Медведь знал, что за ним ведут слежку, но пускал пыль в глаза, выжидал. Охотники вовремя притихли. Танцевали вокруг хищника долго, осторожно, порхая над землёй, пряча за собой рогатины и ножи, от сосредоточенности потея, но даже капельки пота стараясь держать в узде. Дождались, когда медведь уверенно зайдёт на поляну. Мстислав и Будивой двинулись вперёд, окружая его бесшумными тенями, Еремей отставал на несколько мгновений, как и договаривались — его дело добить, подстраховать. Не помешать. «Зевана, помоги нам не сдохнуть. Лишь бы на меня не побежал, лишь бы не побежал…» — Еремей судорожно сжал ножи — «Развеются по лесу тлько мои потроха… Как я по лесу вообще шлялся, дурачьё, когда тут эта ревущая махина в спину дышит! Ягой от меня, что ли, разит?».       Бой уже развернулся: Будивой пырнул зверя в зад, тот бешено взревел, Мстислав пошёл спереди, Еремей подкрался, обманывая себя, что готов ко всему. Раньше он уже охотился на медведей, но тогда он не был тем, чем предстал сейчас. Встав на дыбы, бурый, разгоняясь, попёр на Мстислава, и в последний миг перед броском на него кинулись оба: рогатина в грудь, рогатина в спину. Еремей подоспел, ударил воющую, накренённую тушу в сердце. Три удара. Медведь осел, Мстислав вытащил рогатину, вонзил в шею падающему телу, а отскочивший Еремей тут же нанёс удар ему в ухо, завершающим выпадом полоснул шею. Выждав, троица убедилась, что жертва бездыханна. Лес молчал.       — Спасибо, Зевана, спасибо, — облегчённо бубнил окровавленный Еремей. Руки гудели, в голове прояснилось, точно он выскочил из огня в ледяную воду.       — Братец, ну ты погляди на него, придётся этому кровавому упырю искать сменную одёжу! — весело сказал Мстислав, сам не слишком опрятный. Он присел и глубоко вдохнул:       — Эх, хорошо! В этом году теплынь! И дождей будет много... Берёзовый сок скоро-наскоро поспеет.       — Да уж, шалят братья-месяцы. «Слышал я про них… Подчиняются всем Богам, сами ничего не умеют, но и без них ничего не начнётся. Отчего? Почему? Вон, живицы пробежали с Живой и хорошо, значит, переиграли всех. Узнать бы этих месяцев».       Передохнув, они нашли подходящий ствол, который Еремей привёл в божеский вид, привязали к нему добычу, даже не успевшую войти в пору линьки. Собравшись с духом, взвалили на плечи и пошли. Еремей шагал впереди и следил за тем, чтобы в лица братьям не хлестали ветки и стараясь не думать о том, что его змеиную тушу они бы тоже с лёгкостью дотащили.       

* * *

      — Вот это я понимаю, ребятушки, улов так улов! Наконец-то окаянного одолели! — радовался незнакомый селянин. Немощный пастух от восторга едва ли стоял на ногах, но на диво шустро крутился вокруг охотников. Люда появилась из воздуха за спиной Еремея:       — Ну, что, хорошо с братьями моими охотиться? Не убили тебя?       — Больше, чем хорошо. Как будто каждый день на медведей ходят, ни одного лишнего движения или вздоха. Мстислав, краем уха услышавший похвалу в скоро образовавшемся гомоне весь расплылся от самодовольства, но прибавил:       — Гость наш, каженник-то, тоже там был! Добивал, не промахнулся. Еремей хотел было под шумок познакомиться с пастухом, так как тот его не пугал и владел «жалейкой», однако теперь в него всматривалась толпа. Он зардел, пробубнил что-то невнятное, и Людмила сочла необходимым увлечь его куда подальше. Народ облегчённо вздохнул — Еремей настораживал.       — А сестрица-т ваша, гулять с чужаком повадилась? И чё эт он так покойно с ней шастает? Вам-т не страшно с ним вместе быть, бугаям, а он-т с ножами остался. И не такой он безобидный вовсе, раз медведя резал. Эт вам повезло, что он ещё ночью девку не придушил.       — Она сама же его нашла, так что пусть гуляет, сколько влезет. Белогуб его проверял — малец не хуже обычного парубка. К тому же, помудрее некоторых, хоть и безбородый, раз безобидный недуг не затуманил ему взора, — Будивой всегда защищал сестру, куда больше чем Мстислав и родители. Один Перун ведает, сколько зубов он вышиб у обидчиков Людмилы и незадачливых женихов. Будивой славился своей беспощадностью.       — Осторожность не должна перерастать во враждебность на пустом месте, — произнёс Белогуб и ловко увлёк Будивоя в сторону:       — Не выдал ли он чего? Не тосковал ли по своей памяти? Было ли что-то в нём… подозрительное?       — Нет, нет, с ним полный порядок. Память… может, чувствует, что ничего хорошего он не вспомнит? — Будивой хотел уже сбежать от волхва, но задержался, — Ты его не мучай, Белогуб. И… диковат он. Мне казалось, что он хочет в медведя не ножом, а зубами впиться, такой у него был взгляд. Но разве не таким должен быть тот, кто сумел выжить в лесу?       

* * *

      — Еремей! У меня для тебя подарок! — Людмила вся светилась, пряча что-то за спиной, что-то за чем она только что сбегала домой.       — Что? Почему? За что? — в змиином обществе подарки если и дарили, то только в случаях, связанных со смертью. Умер ребёнок? Держи телёнка тура — продлит жизнь следующего. Умерла жена? Ну что ж, держи в подарок мою или даже дочь. Так что Еремей уже похоронил самого себя, потому что больше было некого.       — Ты чего так испугался? Просто так, в честь новой жизни, — она показала ему жалейку. — Попросила у пастуха, пока вы медведя ловили, тебе же понравилось, как она звучит. Еремей принял инструмент в руки: деревянная трубочка с несколькими дырочками, пищик на одном конце (подсказала Людмила), раструб из коровьего рога на другом. Он так растрогался, что его и без того прохудившееся самообладание раскололось: весь в крови, с брёлкой на раскрытых ладонях, которые он жалобно держал перед собой, Еремей рыдал. Людмила растерялась и не находила слов. Искра, подумав, что дочери плохо, выскочила из землянки, и тоже остолбенела, прежде чем потащить незадачливого гостя в дом. Свора ребятни, бывшая неподалёку, поражённо переглянулась и захихикала.       Тем временем народ прервал все свои дела на чествование медвежатников. Голову зверя отрубили, понесли на жертвенник (Еремей очень расстроился, что проревел самое интересное), Белогуб спел песнь за упокой зверя, который отныне будет верно, со всей прижизненной истовостью охранять Перуна. Пара девушек в брачном возрасте огорчённо вздыхали, что охотники уже обзавелись семьями, а молодые парни так к ним ластились, словно их это вовсе не смущало. Бедных братьев смог вытащить из плена славы только грозный Милонег.       Обезглавленная туша пожаловала ко двору, где мужчины обнаружили зарёванного Еремея, нелепо дувшего в жалейку, вызывая у Людмилы страшные лицевые судороги — сдержать смех было сложно.       — У него словно помер кто-то, — остановился Будивой и склонил голову набок, разглядывая их.       — Не, тут мор, не меньше, — отозвался Мстислав с ухмылкой.       — Дурьи головы — Милонег топнул ногой, и сыновья умолкли, а Еремей и Люда наконец их заметили. — Может ему память вернулась, а все и впрямь подохли… Еремей смутился и встал, скомкано объяснив, что просто очень растрогался от радушного приёма, а от подарка и подавно. Людмила наконец смогла выпустить смех наружу, выдав его за довольство, бьющее через край. Мстислав похлопал Еремея по голове и пошёл искать ему сменную одёжу, братья отправились расправляться с медведем, Еремей шмыгнул следом.       — Раньше травили страшилки, что это медведь-оборотень, — вспомнил Мстислав, рубя плоть. «Ну, тогда я помог товарищу по несчастью», — Еремей вдруг съёжился, представив, как медведя перекручивает, подобно ему самому, и он становится человеком. Если такие превращения происходят непроизвольно, то остервенеть недолго.       Они, собравшись всем родом Людмилы и родом Еремея в единственном лице, устроили пир, и никого из соседей не забыли угостить, послав детей по домам. Еремею осталось мяса как раз на двоих человек. На славу протомлённое в печи и пожаренное на отрытом огне оно, приготовленное Людмилой и невестками, покорило сердце и желудок Еремея. Сыроедство тут же показалось ему безумием. Как можно дышать огнём и есть сырое веками? Тёмная корка, и сладковатое, жёсткое, истекающее соком мясо внутри — яство, достойное Богов. «Мне кажется, я сейчас ещё раз заплачу» — Еремей уплетал за обе щёки, забыв про всякое стеснение. Людмила косилась на него, польщённая и умилённая. Даже баловни-племяшки, ёрзающие за столом, и родня, отвернувшаяся от неё, с которой пришлось делить еду, не могли смутить столь благостного впечатления.              Укрытая вечером, сытая и лучащаяся, сама неопытная, Людмила всё-таки старалась объяснить Еремею азы игры на жалейке. Казалось, новорождённые больше знают о словах, чем Еремей о музыке. Неловкие пальцы не желали вставать на нужные отверстия, сильно выдыхать Еремей боялся.       — Дыши. Поначалу дыхания будет не хватать, но не нужно зажиматься. Что там у тебя, огонь что ли? Еремей хихинул и попытался ещё раз. Людмила бы свернула ему шею, если бы не видела, как горят его глаза от вылетающих звуков, глуховатых и нестройных. Под его ногтями запеклась кровь, и Людмила всё отвлекалась, рассматривая его руки, черты лица: мягкие, но остро-выразительные, стоит посмотреть под иным углом. Время летело незаметно. Еремею нравилось, как Людмила терпеливо разжёвывала, не повышая голоса, а наоборот делая его несравнимо мягким. Казалось, она вот-вот запоёт вместо его рук.       Еремей, схватив мешок с мясом, ножи и окровавленные пожитки, со всеми попрощался, обещая вернуться. Темнота не годилась для похода по лесу, но он заметил, как над ним с особым усердием начали кружить вороны, потому поспешил.       — Зачем ты идёшь обратно, малец? — Милонег подождал пока Людмила наобнимается. Ему вовсе не нравилось происходящее с дочерью, но он понимал, что ей это нужно. Милонег запретил себе проявлять с ней строгость.       — Там моё место. Заодно попытаюсь отыскать лекарство для твоей дочери, — он попытался улыбнуться, получил одобрительный кивок и растроганный взор Людмилы. Выдохнув, отправился восвояси, навстречу наблюдательным чёрным птицам, которые окружали его всю дорогу, сидя на ветвях дерев и просачиваясь сквозь ночную мглу.