Enterbte

Иван несколько нервно достаёт из кармана мятую пачку сигарет, доставая из неё одну. Время на перекур нашлось, несмотря на то, что он работал везде, где только мог пригодиться. Может на станке ему делать нечего было, но побитый войной и мором Ленинград требовал любые рабочие руки, которое допускало правительство, вполне понимающее, что город не вместит в себя всех тех людей, которых вмещал раньше. Половина зданий рассыпалась под градом снарядов, другие дома, что были из дерева, разобрали на дрова сами ленинградцы. И вот теперь люди возвращаются. Немного нервно и с оглядкой на разруху, но всё же. Это дом. Разбитый, уничтоженный, но всё же выдержавший. По этой причине Брагинский и остался. Это его дом. Пусть и чисто условный, потому что на его памяти его семейная резиденция наполовину уничтожена попавшим в неё снарядом и грабежом набежавших людей, которые кое-где смогли пролезть. Большая часть ценностей осталась нетронутой из-за качественных замков и крепких дверей с окнами. Что нельзя сказать по левому крылу, от которого осталась лишь насыпь каменной крошки и куски торчащей стены с вкраплениями обугленной древесины. Восстанавливать её он не планирует. Не хочет. Слишком много воспоминаний, одно из которых начерно перебивает все светлые фрагменты. Второй причиной были ещё два человека, которых бросать не хотелось и которые пока что не способны сделать хоть что-то. Питеру ещё нужно отъесться и ходить к врачу, потому что пусть он и выглядит жизнерадостным, но заметный недобор веса и ночные кошмары не являются чем-то хорошим. И если придётся выбить из врача диагноз «дистрофия», то Брагинский готов. Не силой, а провизией и чем-нибудь ещё нужным. Война закончилась, пора прекращать и насилие в жизнях простых людей. Они и так настрадались от всего этого ужаса, незнания, смертей и голода. Но когда-нибудь они это забудут. Главное, чтобы это не повторилось вновь. Он не допустит, как и не допустит Гилберт. Советы тяжело выдыхает. А вот что делать с Гилбертом он даже в мыслях не знает. Совсем. Иван прихватывает губами кончик сигареты, быстро поджигая свободный её конец ровно до того момента, как он разожжённого табака не начинает идти тонкая нить терпкого дыма. Насладиться первой «мирной» сигаретой ему не даёт чья-то рука, быстро ворующая из его рта сигарету и пихающая её себе в рот, делая быструю и полную затяжку, чей дым выдыхается Брагинскому в лицо. Несмотря на всю эту скорость движения оказываются вполне себе плавными и отработанными, настолько, что ему даже не нужно думать, кто это перед ним. По той причине, что Питер спит. — Я думал, ты не куришь. Ехидная улыбка у Гилберта едва ли получается. Губы двигаются машинально, но глухой и болезненный взгляд никуда не исчезает, отчего его лицо выражает не ехидство и довольство проделкой, а глухую констатацию того, что ему плохо. Даже не физически. Это больше поломка в голове, которую они оба не знают как починить. Если физические раны заживут, то психика не устаканиться даже спустя века. Вряд ли после такого она в принципе восстановится. Чёртов двадцатый век, решивший встряхнуть мир двумя коллапсами катастрофического масштаба, который задел почти всех. Если Альфред что-то буркнет по этому, то едва ли Иван сможет спокойно усидеть на месте. Он Мировое Зло? Что ж, надо оправдывать. — Я и не начинал, — шелестит Пруссия. Бывший. Больше он не Пруссия, теперь он только маленькая область с которой он ещё не установил контакт. Это ощущается пустотой где-то под сердцем. Раньше он чувствовал биение своей страны, её хаотичный, но живой ритм, а теперь там тишина. Мёртвая. Как и он сам внутри. И это уже нельзя изменить, разве что... Нет. Он не настолько отчаялся. Брагинский окидывает стоящего рядом и курящего — почти три сотни лет не курил и взял сигарету, это до дрожи пугает, — Гилберта. Бледного, съежившегося, держащего на плечах пальто самого Ивана, отданное по доброте душевной, и окутанного несоразмерно огромным шарфом, обматывающим горло и уползающим своими лапами на грудь, стараясь дать хоть немного дополнительного тепла. У нормальных людей температура тридцать шесть и шесть, у Гила по ощущениям все тридцать четыре. И сколько бы он не сидел у печи, но температура не растёт. Гилберт передавал слова Родериха и говорил, что это норма. Мир ещё не знает, куда его нужно поставить, чтобы он влез в пазл, поэтому он наполовину мёртв. Ещё не кто-то, но даже не человек. Ощущается... пусто. Настолько пусто, что хочется разодрать грудную клетку и вложить в пустоту хоть что-нибудь, что её заменит. Что угодно. — Как ты? Бывший Пруссия зябко пожимает плечами, даже не пытаясь имитировать то, что ему не холодно. — Тебе ответить правду или ложь? — Что из этого ты хочешь ответить? — Брагинский достаёт новую сигарету из пачки, повторяя с ней знакомые манипуляции и впуская табачный дым в лёгкие. Гилберт зеркально повторяет его действия, недовольно хмурясь на горечь на языке и едва удерживая в груди приступ кашля с непривычки. Мерзко. Не понятно, почему людям это нравится и что в этом успокаивающего. — Предпочитаю ложь, — шипит Гилберт, когда холодный воздух мерзко заползает под полы пальто, заставляя кутаться в него. — Только у меня сейчас херово выходит выглядеть на одиннадцать из десяти. На троечку, может быть, ещё похож. — А если правду? — Если правду, то я... Чувствую себя так, будто по-настоящему умираю, — экс-Пруссия смотрит на свои руки, левая из которых тут же приветственно начинает дрожать так, будто он держит в ней отбойный молоток. От этого дёргает где-то в горле, намёком, лёгким, но многозначительным. Ну, хотя бы воображаемый ошейник не пытается его задушить, как тогда. — Родерих сказал, что это нормально в моём случае, но, — Гилберт сжимает пальцы. Те нехотя складываются в кулак, который несмотря на всё его желание разваливается. — Он не знает, когда это состояние пройдёт и пройдёт ли. В голосе Гила дребезжит смесь паники и болезненного треска осколков стекла. Если раньше он точно знал, кто он, что он и что хотя бы примерно будет дальше, то сейчас он не знает ничего. Даже того, будет ли он жив или станет человеком, который от таких травм быстро умрёт. Некоторые операции Родерих не провёл из-за судорог брата, что является полным противопоказанием к любым хирургическим вмешательствам. То что он мог хоть как-то исправить Австрия исправил, остальному же нужно время... Гилберту оно нужно тоже. — Я не хочу умирать, — шепчет он, и от этого шёпота с этой интонацией Иван вздрагивает, едва не роняя сигарету. Он уже слышал эту фразу. Давным-давно, когда всё было так же плохо, а может в десятки раз хуже. В очередной раз Брагинский понимает, что яблоко от яблони далеко не падает, и Гилберт с Людвигом очень похожи по своей сути. — Ты не умрёшь, я не позволю. — Со Смертью подерёшься? — фыркает Гил, а в глазах у него блестит скупое «спасибо». — Я уже отвоевал хотя бы кусочек твоих земель, чтобы ты не погиб. Думаю, и со Смертью что-нибудь придумаю. И с миром. И с войной. Гилберт подходит ближе и опирается на Советы, уткнувшись лбом ему в плечо. Докуренная через силу сигарета отправляется в пепельницу. Табак не работает так, как должен. Никакой пустой головы, все те насекомые, живущие в ней, вновь шуршат своими десятками лапок, перенося мысли и доставая из темноты новые. Плохие, хорошие, нейтральные и ужасающие. Сотни мыслей, аж голова ноет в затылке. Иван улыбается, когда ощущает, что об него трутся носом, максимально близко упираясь всем телом. Пока что он самый горячий объект, после отопления и печки. Не настолько, чтобы ночью от него шёл пар, но достаточный, чтобы согревать ближайших к нему людей в объятиях. Но Гила он не обнимает, потому что знает, что он этого не любит. Особенно в исполнении Брагинского. — Ты такая сука, Брагинский, — знакомые слова радуют. Они показывают норму. Ещё неполную, но уже достаточно приемлемую. — Ничем не лучше тебя, — пассивно отвечает Советы, ожидая очередную пачку мата в свою сторону. — Лучше, — вразрез с ожиданиями говорит Гилберт. Обычно он самоутверждается, пушит павлиний хвост и выкатывает грудь колесом, всё лишь ради того, чтобы показать, что он лучше Ивана, хоть на миллиметр, на песчинку или ещё сотни мелких вещей, которые незачем перечислять. А сейчас вот. Что ж, норма была сломана. Бывший Пруссия стискивает лацканы рабочего пальто Брагинского, вглядывается в чужое лицо и болезненно сверкает глазами. Огромные синяки на бледном лице не добавляют ему шарма, лишь болезненности, будто он на грани чего-то смертельного для человека. И Гилберт молчит. Смотрит пристально, сжимает губы, но молчит. Ивану эта тишина, разбавляемая тихим шумом оживающего города, немного пугает. Тишина никогда не была символом чего-то хорошего. — Гил? Что ты— Гилберт перебивает его, с силой дёргая за ткань на себя, резко сокращая дистанцию между ними и впиваясь в чужие губы поцелуем. Советы в шоке раскрывает глаза, в то время как что-то внутри него радуется. Не что-то его, а что-то именно от Страны. И это что-то довольно урчит где-то внутри и силой заставляет его ответить на поцелуй, взяв его область за талию и прижав к стене, приподнимая над полом крыльца. Гилберт стонет ему в рот, обнимает за шею руками и игнорирует падающее с плеч пальто. Пустота внутри ритмично бьётся чем-то, задевая его собственное сердце, а затем приходит осознание, которое Гил подкрепляет сползшей на грудь Брагинского ладонью. Сквозь все эти слои ткани в идентичном ритме бьётся сердце России. Не Советского Союза, а именно его, самого большого региона и самой большой страны. Пустота заполняется болезненным жаром, тянущимся венами по всему телу, концентрируясь в груди и на губах, заставляя тихо постанывать на каждое предельно чувствительное движение чужого языка, цепляясь трясущимися пальцами за пшеничные волосы, в попытке дёрнуть Брагинского назад, потому что удовольствие едва ли заменяет собой боль от прикосновений. Всё прекращается с болезненным укусом за язык от Гилберта, который тяжело дышит, стараясь наполнить ноющую грудную клетку кислородом, случайно пробуя железистый вкус чужой крови на одном из вдохов. Иван отпускает его почти сразу, делая несколько шагов назад, в каком-то паническом желании отступить и убежать. Что только что произошло? — Что только что произошло? — вслух повторяет Брагинский, наблюдая, как от осознания произошедшего у его области округляются глаза. Он мысленно просит Гилберта не паниковать, потому что он и сам в панике. — Я не паникую, — говорит Гил, заставляя Ивана вздрогнуть. — Как ты это сделал? — Сделал что? — задаёт встречный вопрос экс-Пруссия. — Я не спрашивал тебя паникуешь ли ты. Я лишь мысленно попросил, — Гилберт на это хмурится и недовольно трёт губы. По ощущениям ему кажется, что он... перезаполнен. Пустоты нет, но есть что-то большее, что не вмешается в положенном месте, задевая всё остальное внутри. — Тогда какого чёрта я слышал, как ты— Гил осекается, когда вытягивает вперёд левую руку и замечает, что она не дрожит. Совсем. Даже едва заметно, что для него уже почти норма с вечным неврозом и проблемами. А потом понимает, что у него не болит то, что должно болеть. Рука, спина, горло — полное ничего по ощущениям, никакого привычного чешущегося под кожей дискомфорта и разрывающей на части боли, едва он делает что-либо. Он делает несколько максимально глубоких вдохов, задерживает дыхание и понимает, что боли совсем нет. Он просто дышит, как дышал бы без повреждений грудной клетки. Может быть тогда и..? Вместо каких-либо комментариев и реакции, бывший Пруссия быстро встряхивается и убегает с крыльца, громко хлопнув дверью, оставив Ивана в полном недоумении. Ему срочно нужно позвонить Родериху.