Covet/Желание

У меня есть примерно одна секунда, чтобы осознать, что я была права насчёт того, что Хадсон взял стулья из одной из комнат для занятий — звук, который я услышала, означал то, что он поставил ещё один рядом с диваном. — О, привет! — Мой голос на три тона выше, чем обычно, когда я пытаюсь притвориться, что он просто не поймал меня на том, что я представляю его полуголым, уставившись на его я-могу-трахнуть-тебя-без-чувств несколько раз подряд постель. — Я знаю, что пришла рано, но… Моё горло полностью сжимается, когда я понимаю, что он не просто заметил цвет моих щёк. Не говоря уже о том, что в настоящее время он смотрит между своей кроватью и мной так, что можно описать только как отчаяность в его глазах. Всё моё тело становится горячим, потом холодным, потом снова горячим, и на секунду не остаётся ничего, кроме Хадсона, меня и ада, сжигающего всё между нами. Но потом он моргает, и он снова просто Хадсон, стоящий в двадцати футах передо мной с вторым стулом, балансирующим у его бедра. — Но? — спрашивает он, изогнув одну идеальную бровь цвета красного дерева. — О, ммм. Я, ммм, хотела… — Я замолкаю, когда мой мозг перестаёт работать при виде его очень красивых мышц, слегка напрягающихся под полосатой оксфордской рубашкой, когда они двигаются, чтобы поставить стул. — Хотела…? — Теперь обе брови приподняты. И вот тогда меня осенило. — Ты надел джинсы. — И не просто джинсы — рваные, поношенные и такие сексуальные джинсы. По крайней мере, на нём. — Ты никогда не носишь джинсы. — Я живу уже более двухсот лет, Грейс. Никогда — это очень долго. — Он выпрямляет стул, который только что поставил, затем неторопливо идёт ко мне медленной, размеренной походкой, которая приводит меня в ещё большее замешательство. Клянусь, это должно быть незаконно, чтобы кто-то так хорошо выглядел. Я облизываю внезапно пересохшие губы. Хадсон останавливается в нескольких футах передо мной, и выражение его лица такое настороженное, что я не могу не задаться вопросом, как выглядит моё лицо. Что затем заставляет меня так нервничать, что я яростно ломаю голову, подыскивая, что бы сказать, чтобы это не означало, что я хочу забраться на его… кровать. В итоге я говорю: — У тебя есть проигрыватель. О боже мой. Этот парень жил в моём мозгу неделями, и мы никогда не замолкали. Внезапно я с трудом могу составить связное предложение рядом с ним. Ад продолжается? Судя по тому, как Хадсон медленно кивает, я предполагаю, что он, вероятно, задаётся тем же вопросом. Но вместо того, чтобы обвинять меня в моих странностях, он должен решить просто смириться с этим, потому что он говорит: — Да. Я коллекционирую винилы с тех пор, как они вышли. — О, точно. Потому что ты был… Бровь снова приподнялась. — Я был… — Жив. — Господи. Смогу ли я говорить более бессвязно, если попытаюсь? Я прочищаю горло. — Ты можешь что-нибудь включить? — Сейчас? — Да, моя лучшая подруга в Сан-Диего любит винилы. Её зовут Хизер и… — Я знаю, кто такая Хизер. — Он проходит мимо меня, и у меня чуть не случается сердечный приступ, думая, что он собирается лечь на кровать, но затем он просто подходит к тумбочке и берёт пульт. — Что ты хочешь послушать? — О, это не имеет значения. Что бы ты не выбрал, это будет здорово. На мгновение кажется, что он собирается что-то сказать, но затем он просто пожимает плечами и нажимает кнопку. Секундой позже тёмная, тяжелая рок-музыка доносится из маленьких динамиков, которые он расставил по всей комнате. Я не узнаю музыку или тексты песен, которые внезапно наполняют воздух. Но в этом нет ничего необычного, учитывая, что музыкальные вкусы Хадсона и Джексона, вероятно, охватывают столетие. — Что это за песня? — спросила я. — Годсмак «Любовь-ненависть-Секс-Боль», — отвечает он. — Это… — О боже мой. Вселенная издевается надо мной. Она просто… издевается надо мной. Или Хадсон, я не знаю, кто именно на данный момент. Может быть, они оба. — Интересно. — Ты хочешь, чтобы я включил что-нибудь ещё? — спрашивает он, и я клянусь, что он смеётся надо мной, хотя он полностью сохраняет невозмутимое выражение лица. — Нет, всё нормально. Мне это нравится. — Я глубоко вздыхаю, вытаскиваю телефон и пишу Мэйси, чтобы она поторопилась, чёрт возьми. — Я включу что-нибудь другое, — он направляется к своей музыкальной зоне. — У меня нет никакого Гарри Стайлза, но я уверен, что смогу найти что-нибудь, что тебе понравится. — Эй, не сбивай Гарри Стайлза! — Я говорю ему, а затем вздыхаю с облегчением, когда понимаю, что вернулась к нормальной жизни. — Он очень талантлив. — Я никогда не говорил, что это не так. — Хадсон бросает на меня удивлённый взгляд. — Сильный параноик? Я прищуриваюсь, глядя на него. — Я узнаю насмешку. — Когда дело доходит до Гарри, я почти уверен, что ты слышишь насмешки, даже когда их нет, — возражает он, ставя ещё одну пластинку на проигрыватель. В его словах есть смысл, но я не собираюсь это признавать, поэтому я просто пожимаю плечами, когда начинают играть первые ноты «Грейс» Льюиса Капальди. Я слышала эту песню раз или два раньше, и она мне понравилась, но я не знаю. Что-то в том, что я стою здесь с Хадсоном, когда слова песни эхом разносятся по его комнате, заставляет меня чувствовать, как во мне поднимается всё. И когда он поворачивается и смотрит прямо на меня, как раз когда Льюис поёт в основном моё имя снова и снова, мои колени — и всё внутри меня — слабеют. Потому что в глазах Хадсона нет ничего саркастичного, ничего остроумного, ничего отстранённого. Есть только он и я, и всё, что помнится и забывается, что простирается между нами. Я делаю шаг к нему, прежде чем даже осознаю, что собираюсь это сделать. Затем ещё один шаг и ещё, пока я не оказываюсь прямо перед ним. Я не знаю, что происходит, не знаю, почему моё сердце словно рикошетит в груди. Но одно я знаю точно: что бы это ни было, Хадсон тоже это чувствует. Он поднимает ко мне дрожащую руку, но останавливается в нескольких дюймах от моего лица. Я вижу нерешительность в его глазах, вижу, как он раздумывает, должен ли он прикасаться ко мне или нет — хочу я этого или нет. И хотя я понятия не имею о первом вопросе, у меня определённо есть ответ на второй. Вот почему я делаю последний неуверенный шаг к нему, сокращая расстояние, которое он оставил между нами. Я не тянусь к нему, но наклоняюсь вперёд ровно настолько, чтобы его пальцы коснулись моей щеки. — Моя светлость, — шепчет он так тихо, что я не уверена, показалось мне это или нет. Прямо перед тем, как он обхватывает мою щеку ладонью и наклоняется вперёд.