Covet/Желание

Я забываю, как дышать, и, глядя в разбитые глаза Хадсона, я наполовину убеждена, что кислород всё равно не нужен. По крайней мере, до тех пор, пока Мэйси не крикнет: — Прости, прости, прости, — когда она спускается по лестнице и спешит мне на помощь на паре массивных каблуков. Мы с Хадсоном отскакиваем друг от друга, и следующее, что я помню, это громкий визг, когда он выдёргивает иглу с пластинки так быстро, что я почти уверена, что он поцарапал то, что быстро становится одной из моих любимых песен. Тем временем я почти бросаюсь на ближайший стул — который, оказывается, является рабочим креслом на колесиках — и в конечном итоге соскальзываю с другой его стороны на свою задницу, как раз когда Мэйси останавливается у подножия лестницы с тарелкой печенья в руке. Её щёки пылают, а глаза широко раскрыты, когда её взгляд мечется между Хадсоном и мной. — Что я пропустила? — Ничего, — говорит Флинт, входя прямо за ней, неся гигантский поднос с тако, о которых он, должно быть, сладко говорил с кухонными ведьмами. — Вечеринка только что прибыла. — Ты это так называешь? — Говорит Хадсон, листая свой телефон, и из динамиков больше не доносится «Иди на войну». Я свирепо смотрю на него. — Будь милым, — говорю я. Он закатывает глаза, но пожимает плечами и убавляет музыку до более разумного децибела. Однако он не меняет песню. Но это Хадсон. В нём так много этого. Флинт плюхает тако на ближайшую поверхность — которая оказывается столом Хадсона — затем наклоняется надо мной и спрашивает: — Что ты там делаешь на полу, Грейс? — Даже когда он наклоняется и поднимает меня прямо в воздух. Обычно Флинт может бросить меня с самозабвением, но либо я превратилась в камень (я этого не делала), либо с ним что-то не так, потому что он морщится, когда ставит меня на ноги. — Что не так? — спрашиваю я. Он качает головой, одаривает меня своей самой дерзкой ухмылкой — той, которая говорит мне, что на самом деле что-то не так — и говорит: — Ничего, что не исправит поджаривание на огне пары вампиров. — Подойдёт ли какой-нибудь старый вампир? — спрашивает Хадсон, в его голосе слышится лишь смутное любопытство. — Или у тебя есть несколько конкретных идей на примете? — Очень конкретные несколько, — говорит Лука, когда он, Джексон и Мекай входят вместе. Лука направляется прямо к Флинту, на его лице написано беспокойство. — На него набросились сегодня утром в туннелях. — На тебя тоже? — спрашивает Мэйси у Флинта, доставая свой телефон. — Мой отец знает об этом? — Да, я сказал ему. Добавил ещё пять человек в свой обоснованный список, — мрачно говорит Флинт. — Пять? Я думал, их было только четверо? — Взгляд Луки сужается. — Да, но Фостер забрал и мои силы тоже. Сказал, что если у меня не будет никаких неприятностей до пятницы, он вернёт их. Он боится, что я отправлюсь на поиски возмездия. — Может быть, мне стоит пойти поискать их, — говорит Джексон, и выражение его лица серьёзно злое. — Я держался стойко, — говорит ему Флинт. — Трое из них оказались в лазарете. — А четвёртый? — спрашивает Лука, и впервые с тех пор, как я его встретила, я чувствую в нём опасность. Обычно он один из самых спокойных членов Ордена, но сейчас он совсем не такой. — Что, если он вернётся? — У четвёртого вывихнуто запястье и подбит глаз. — Флинт делает вид, что напрягает мышцы. — Не беспокойся обо мне. Потребуется больше, чем несколько маленьких вампиров, чтобы сразить дракона. — О, точно. Я и забыла. — Мэйси закатывает глаза. — Ты Железный Человек и Халк в одном лице. — Если обувь подойдет. — Он подмигивает ей. — Если обувь подходит, ты должен засунуть её им в задницы, — рычит Иден, входя с запрокинутой головой и прижатой к носу окровавленной тряпкой. — О Боже мой! — Мэйси почти бегом пересекает комнату. — Что случилось? — Я в порядке. — Иден отмахивается от неё, но Мэйси отказывается перестать порхать вокруг неё. — Больше злюсь на себя, чем на что-либо другое. — Кто это с тобой сделал? — спрашивает Хадсон, провожая её к дивану. Когда я вытаскиваю свою аптечку первой помощи из рюкзака — снова — я не могу отделаться от мысли, что, когда мама Хизер положила её туда, чтобы предотвратить мои панические атаки все эти месяцы назад, никто из нас никогда не думал, что от неё будет столько пользы. — Дай мне посмотреть, — приказываю я, пробираясь сквозь стену больших мужских тел, в настоящее время собравшихся вокруг Иден. Мэйси делает то же самое с другой стороны и устраивается на диване рядом с разъярённым драконом. — Вампиры тоже пришли за тобой? Иден качает головой. — Чёртовы волки. — Что, чёрт возьми, происходит? — требует ответа Мекай. — Мы в Кэтмире уже четыре года. И конечно, фракции борются, и с волками образовался вакуум власти с тех пор, как Коула отослали, но у нас никогда раньше не было такого насилия. Даже когда… — Он замолкает, глядя куда угодно и только не на Хадсона. — Даже когда я убивал прирождённых сторонников превосходства вампиров, которые планировали помочь Сайрусу сжечь мир дотла? — Едкий тон Хадсона прорезает внезапную тишину. Флинт напрягается, что заставляет напрячься Луку — очевидно, дела там продвинулись дальше, чем я думала, и я мягко улыбаюсь. Когда я смотрю, как они строят друг другу глазки, я не могу не радоваться, что не рассказала ему, что Кровопускательница сделала с ним — что она сделала со всеми нами. Это просто взбесило бы его, и это было бы несправедливо по отношению к нему или к Луке. Не тогда, когда у них всё хорошо, теперь, когда он наконец-то расстался с Джексоном. И не тогда, когда ему снова может быть больно, зная, что Джексон тоже не выбрал его на этот раз, даже после того, как магия поддельной брачной связи исчезла. Я поворачиваюсь обратно к Иден. — Как ты себя чувствуешь? — Я думаю, кровотечение остановилось, — говорит Иден, опуская скомканную рубашку, которую она прижимала к носу. — Что ты об этом думаешь? Мэйси ахает и снова вскакивает на ноги. Изящный носик Иден совершенно другой формы, чем был, когда мы завтракали этим утром, и Мэйси отвечает: — Я думаю, что у тебя сломан нос. Тебе нужно сходить в лазарет! Иден закатывает глаза. — Разбитый шмокен. — Я… понятия не имею, что это значит. — Я перевожу взгляд с неё на Мэйси, которая только морщится. — Это значит, что у нас есть это. — Флинт делает шаг вперёд. — Стоп, стоп, стоп, — говорит Иден, вскидывая обе руки вверх. — Притормози там, огненный парень. Ты не прикаснёшься к моему носу. — Чертовски верно, это так, — говорю я ей в ужасе. — Мэйси права, я отведу тебя к Марис. — Нам не нужно делать ничего, — уверяет меня Иден. Прямо перед тем, как она протянет руку и вернёт свой собственный нос на место. — О Боже мой! — Я вскрикиваю, звук отодвигающихся хрящей и костей всё ещё звенит у меня в ушах, когда я в ужасе смотрю на неё. — Что ты только что сделала? — Она вправила свой нос, — спокойно говорит мне Джексон, но его глаза смеются. — Я всё ещё думаю, что тебе нужно хотя бы показаться медсестре, — шипит на неё Мэйси. — О чём ты только думала? — Я думала, что хочу тако. Я умираю с голоду. — Она жестом показывает мне, чтобы я очистила порез у неё на переносице, но прежде чем я успеваю это сделать, Мэйси протягивает руки, чтобы я отдала ей аптечку. Она открывает крышку и хватает маленькую бутылочку с перекисью и ватный тампон. — Это будет немного больно, — мягко говорит она. — Тебе не нужно беспокоиться о том, что ты причинишь мне боль, — ухмыляется Иден. — Он уже начинает заживать. — Этого не может быть… — начинаю я, наклоняясь над рукой Мэйси, чтобы посмотреть. — У нас раны быстро заживают, — тихо напоминает мне Хадсон. Теперь он находится меньше чем на фут от меня, и я дрожу, когда его дыхание касается моей шеи сзади. Дрожь заставляет меня чувствовать себя виноватой, и я краем глаза бросаю взгляд на Джексона. Одно дело, когда Джексон говорит, что он не против того, чтобы мы с Хадсоном были вместе, и совсем другое — наблюдать, как это происходит. Его лицо такое суровое, что его можно было бы высечь из гранита, но он больше не смотрит на меня, так что я не думаю, что это из-за нас. Честно говоря, он ни на кого не смотрит с таким лицом, чего бы это ни стоило. Просто хмуро смотрит вдаль. Я не знаю, что и думать. — Я не быстро заживаю, — шепчу я через плечо Хадсону. Его руки ложатся мне на бедра, когда он наклоняется ближе и шепчет: — У животных-оборотней быстро заживают раны. У тебя есть и другие дары, Грейс. Его тёплое дыхание касается моего уха, и теперь он так близко, что я уверена, он чувствует, как я дрожу. Я не знаю, какие «дары» он имеет в виду, но моё лицо горит при одной мысли об этом. Он, очевидно, замечает это, потому что его улыбка становится злой, когда он дразнит: — Ты выглядишь немного раскрасневшейся. Ты хочешь, чтобы я убавил огонь? Придурок. Он точно знает, почему у меня покраснели щёки. Решив, что двое могут играть в его игру, я поворачиваюсь к нему лицом. Однако его руки не отрываются от моих бёдер, и теперь мы так близки, что дышим одним воздухом. — Я в порядке, — говорю я ему с намеренно провоцирующим взглядом, — Но я знаю, как ты чувствителен к теплу. Не стесняйтесь отказаться от этого, если нужно. Я полностью имела в виду тот день, когда он обжёг руку в моём дверном проеме, но когда его глаза превращаются в расплавленную лаву, становится ясно, что он воспринял мои слова как нечто совершенно другое. — Я всецело за то, чтобы посмотреть, сколько тепла я смогу выдержать, Грейс. До тех пор, пока ты будешь тем, кто распространяет его. — Дьявольская ухмылка приподнимает одну сторону его рта, и появляется эта проклятая неуловимая ямочка. Когда это происходит, я немного шокирована, осознав, как сильно мне хочется его поцеловать. Даже до того, как его руки сжимаются на моих бёдрах и последний дюйм пространства между его телом и моим исчезает. У меня пересыхает во рту от первого прикосновения его тела к моему. Я с трудом сглатываю, облизываю пересохшие губы. И почти забываю, как дышать, когда Хадсон хищным взглядом наблюдает за медленным движением моего языка. И точно так же, как каждый раз, когда он так смотрит на меня — каждый раз, когда он так прикасается ко мне — остальная часть комнаты исчезает. Все исчезают, и кажется, что мы единственные два человека, оставшиеся в мире. И когда он наклоняется ближе, всё, чего я хочу, всё, чего я действительно хочу — это точно увидеть, сколько тепла мы оба сможем вынести… — Боже милостивый, люди. Снимите комнату, — кричит Флинт, разрушая момент. Я только думала, что моё лицо было горячим раньше. Теперь оно практически в огне, потому что, Боже мой. Неужели я чуть не влезла на Хадсона, как на дерево? На глазах у всех? У меня никогда не было проблем с Джексоном, но я тоже не эксгибиционист. По крайней мере, я так думала. Но я быстро осознаю, что Хадсон способен пробуждать во мне те части, о существовании которых я даже не подозревала. — Мы находимся в комнате. На самом деле, это моя комната, — бросает Хадсон через моё плечо Флинту. Это беззаботный ответ, но я вижу, как его лицо закрывается, вижу, как он отдаляется от меня, когда замечает моё смущение. И я ничего не могу с собой поделать; я оборачиваюсь, ища Джексона. Мы больше не друзья, но я почти целовалась с Хадсоном у него на глазах, так нечестно, и я чувствую себя ужасно. Ещё до того, как наши взгляды сталкиваются, и я вижу в глубине его глаз абсолютную, неподдельную боль. Но потом он моргает, и всё исчезает. На смену пришло холодное безразличие, которое я начинаю ненавидеть. Я тяжело вздыхаю, не потому, что хочу, чтобы Джексон всё ещё страдал из-за того, что мы потеряли, а потому, что я могу сказать, что с каждым прошедшим днём Джексон, которого я когда-то любила, ускользает всё дальше — от меня и от себя. Холод проникает в мои кости, и мне требуется целая минута, чтобы понять, что Хадсон ушёл.