Covet/Желание

— Король вампиров, — повторяет Хадсон, всё его тело напрягается. — Вы имеете в виду Сайруса? — Он жесток, — бормочет она, и хотя она говорит с нами, очевидно, что, в какой-то степени, она заперта в своих воспоминаниях, которых ни у кого никогда не должно было быть. — Обманчив. Злой. Пока что это в точности описывает Сайруса, так что остальные просто кивают, чтобы побудить её продолжать. — Он пришёл к Вандеру почти тысячу лет назад с просьбой о неразрывных цепях. Он не сказал ему, для кого предназначались цепи, только то, что они должны были удерживать монстра беспрецедентной силы, монстра, который принесёт разрушение всему миру, если его не остановить. Монстра, который уничтожил бы всех и всё, что любил Вандер, если бы не смог найти способ сковать цепи, достаточно прочные, чтобы удержать его. Я не доверяла вампиру. — Она качает головой, крепче держа себя в руках и начинает покачиваться, совсем чуть-чуть. — Даже тогда в нём было что-то неправильное. Я видела это в его глазах. Злоба, жадность. Всё было бы в порядке, если бы только Вандер увидел это. — Мне так жаль, — тихо говорю я, но она просто качает головой. — Это не твоя вина, что моя пара упрямый и ещё раз упрямый мужчина. Мы ссорились из-за этого несколько дней. Но злой король сказал одну вещь, которую Вандер не мог игнорировать, и он определённо не мог отпустить её. У нас только что родились девочки-близнецы, и он любил их и меня больше всех звёзд на небе. — Сайрус сыграл на этом, — добавляет она, начиная чесать свой безымянный палец, как будто он горит. Я слежу за её движением и понимаю, что на её коже есть длинные царапины — рубцы и струпья вверх и вниз по пальцу. Интересно, укусил ли её жук или что-то в этом роде, хотя я не могу представить, какой жук оставил бы укус настолько раздражающим, чтобы заставить кого-то такого большого, как Фалия, царапаться до крови. — Сайрус заставил Вандера поверить — действительно поверить, что этот монстр найдёт способ причинить нам вред, если мы оставим его без контроля. Он указал на какие-то ужасные разрушения, за которые предположительно был ответственен зверь, сказал Вандеру, что следующим в поле его зрения будут гиганты, и если они не найдут способ остановить его, зверь первым придёт за нами, потому что он знал, что у нас есть сила уничтожить его. Мой желудок сжимается от истории, которую она рассказывает, от зла, которое всегда текло по венам Сайруса. И на то, что этот монстр приложил руку к воспитанию Хадсона и, в меньшей степени, Джексона. Что этим двум уязвимым парням пришлось страдать от рук этого зла в течение двух столетий. Это разбивает мне сердце, даже когда вновь разжигает во мне ярость, ярость, которой я всё больше и больше боюсь, что она никогда по-настоящему не умрет. Я бросаю взгляд на Хадсона, который смотрит себе под ноги, как будто простое поднятие головы для него слишком тяжело. Его лицо ничего не выражает, но кулаки сжаты так сильно, что я боюсь, как бы он что-нибудь не сломал. Я ничего так не хочу, как обнять его, откинуть волосы с его лица и пообещать ему, что всё будет хорошо. Что, когда всё это будет сказано и сделано, с ним всё будет в порядке. Но я не знаю, верю ли я в это больше, чем он… И он всё равно не смотрит на меня. Поэтому вместо того, чтобы пытаться успокоить его, я возвращаюсь к жене кузнеца и прошу её продолжить свою историю. Потому что, если она этого не сделает, все мои надежды на безопасность Хадсона развеются как дым. — Вандер поверил ему, — наконец начинает она снова, рассеянно почёсывая палец. — Передо мной, перед всеми, он поверил ему. И он работал как одержимый, день за днём, ночь за ночью, месяцами, пока, наконец, не создал цепи, в которых Сайрус так отчаянно нуждался. Затем она выдыхает, кажется, погружается в себя, но история ещё не закончена. То, что происходит дальше — самая важная часть, и я сползаю на край своего места. За исключением того, что она, кажется, не спешит рассказывать нам больше, и я в нескольких секундах от того, чтобы закричать от разочарования. Мне нужно знать, что случилось с Вандером. Если мы не сможем заставить его помочь освободить Неубиваемого Зверя, чтобы мы могли забрать Корону… Я даже не могу представить, что может случиться с Хадсоном дальше. Или с Джексоном. Или с Кэтмиром. — Пожалуйста, — умоляю я, когда она больше ничего не говорит, и я больше не могу выносить тишину. — Пожалуйста, скажите мне, что Сайрус сделал с вашим мужем. — Что Сайрус делает, когда заканчивает кого-то использовать? Он бросил его, — наконец шепчет она, и мой желудок сжимается. Был ли Вандер мёртв? Мы даже не рассматривали такую возможность, и теперь моя грудь сжимается, как в тисках. Моё сердце колотится, и я едва могу дышать, но я заставляю себя спросить: — Он убил Вандера? Нежные глаза великана наполняются слезами. — Это было бы милосердием. Для всех нас. — Она качает головой. — Поскольку у короля не было ни причины, ни оправдания для убийства Вандера, он сделал следующее — обвинил его в измене короне и отправил в тюрьму. Дерево сейчас трясётся вокруг нас, как будто оно так же разъярено тем, что сделал Сайрус, как и мы. Ветви раскачиваются, ствол дрожит, и резьба на перилах, кажется, поворачивается сама собой, как будто история, которую она рассказывает, слишком ужасна, чтобы дети, вырезанные на перилах, могли её услышать. — Тюрьма? — Это последнее, что я ожидаю от неё услышать, хотя знание этого показывает, что действительно существует пугающая параллель между тем, что случилось с кузнецом, и тем, что Сайрус угрожает сделать со своим собственным сыном. Конечно, если он не сломан, зачем его чинить? Насколько я знаю, Сайрус мог бы использовать этот же метод для борьбы со своими врагами тысячу раз. Это отрезвляющая мысль. — На какой срок он был осуждён? — спрашивает Мекай. — Навсегда? — Она смеётся, но в этом нет ничего смешного. — Прошла тысяча лет, а он так и не вернулся. — Неужели никто не пытался его вытащить? — спрашивает Иден. — Вытащить его оттуда? — Её смех флегматичный и прерывистый. — Сайрус убил бы его, прежде чем допустил, чтобы это произошло. И я слышала рассказы о том, что это всё равно невозможно. — Она снова почёсывает безымянный палец. — Нет, но однажды я надеюсь присоединиться к нему там. Когда внуки подрастут. — Присоединиться к нему? — Теперь я действительно не понимаю. — Почему вы хотите это сделать? — Ты знаешь, каково это — быть без своей пары, изо дня в день, в течение тысячи лет? — шепчет она. — Целую вечность? Мне следовало пойти с ним тогда, когда Сайрус забрал его. Но у нас были дети, и Вандер заставил меня пообещать остаться с ними, заботиться о них, пока они не смогут позаботиться о себе сами. Я согласилась, не зная, что проклинаю нас обоих. Не зная, что это участь хуже смерти. На этот раз, когда она смотрит на меня, в её глазах уже нет затравленности. Они в отчаянии, опустошены, умирают, и при виде их ужас льётся по моей спине замерзшими реками. — Простите, — шепчу я, хотя в животе у меня всё сжимается. Отчаянно желая хоть немного утешить её, я протягиваю руку и кладу свою на её руку. — Мне так жаль. — Спасибо, — говорит она мне, и в её глазах стоят слёзы, когда она начинает поглаживать тыльную сторону моей руки. Но она замирает в тот момент, когда её пальцы соприкасаются с моими. — Это кольцо. У тебя тоже есть пара? — спрашивает она тихо и настойчиво. Я бросаю взгляд на Хадсона, который смотрит между нами прищуренными глазами. — Я купил это для неё, — говорит он, прежде чем я успеваю ответить. На этот раз, когда она двигается, чтобы почесать палец, я понимаю, что на ней тоже кольцо — серебряное, с несколькими символами на нём. С теми, которые ужасно похожи на мои. Она потирает пальцами кольцо, заканчивает тем, что заламывает руки. — Я желаю тебе больше удачи с твоим, чем мне с моим, — говорит она мне, и это звучит так, как будто она вот-вот заплачет. — Что это значит? — спрашивает Хадсон необычно резким голосом. И сейчас он так напряжен, что я боюсь, что одно неверное движение может сломить его. — Что не так с вашим кольцом? — В нём нет ничего плохого. Оно работает так, как и было задумано. — И как это? — настойчиво спрашивает Иден, и я не могу не вспомнить, как она была обеспокоена, когда увидела кольцо. И как неодобрительно к нему отнеслась. — Вандер подарил мне это кольцо почти двенадцать столетий назад вместе с обещанием, которое он не мог сдержать в течение тысячи лет. — Она снова потирает палец. — Оно постоянно зудит и горит каждый день, когда обещание остаётся невыполненным. Как будто оно знает, что обещание никогда не может быть выполнено, и хочет, чтобы я его сняла. Но я не могу. — Почему нет? — спрашиваю я, почти боясь дышать. — Моё бедное, милое дитя. — Она качает головой. — Потому что, если ты снимешь кольцо, обещание будет прощено. — Так почему бы вам не снять своё? — Теперь в моём голосе слышится лёгкая истерика, но я не знаю почему. — Если Вандер не может выполнить обещание, зачем мучить себя и носить кольцо? — Он обещал, что вернётся ко мне домой, — говорит она, прерывисто всхлипывая. — Пока я ношу это кольцо, я знаю, что он всё ещё жив — однажды он выполнит свое обещание. — У него нет выбора? — спрашивает Иден. — Обещание должно быть выполнено. Навсегда… или до тех пор, пока ты не снимешь кольцо или даритель не умрёт, — говорит Фалия. — Вот почему, несмотря ни на что, я благодарна за этот маленький кусочек серебра. Потому что это говорит мне, что мой Вандер всё ещё жив, даже после всех этих лет. Но она вздыхает и ещё раз проводит пальцем по моему кольцу. — Я очень устала. Спасибо за визит, но, боюсь, сейчас мне нужно отдохнуть. Хадсон наклоняется вперёд, выдерживая её взгляд. — Сайрус тоже пытается отправить меня в тюрьму. Я пойду, найду вашего мужа и приведу его к вам домой. Моя грудь сжимается, когда её лицо смягчается. Хадсон даже не колебаясь предлагает свою собственную безопасность и здравомыслие, чтобы положить конец её страданиям. Это унизительно. Но она качает головой. — Мой дорогой, никто не вырывается из Эфира. Если бы была возможность, Вандер нашёл бы способ и выполнил своё обещание. — Затем она поворачивает свой пристальный взгляд на меня, пронзая меня своей интенсивностью. — Когда придёт время, иди со своей парой. Я сглатываю. — Неужели для вас сейчас нет другого выхода? Она поднимает руку и обхватывает мою щеку, пока от давления у меня не начинает болеть челюсть. — Когда тебе придётся сделать такой же ужасный выбор, как мой, только смерть освободит обоих.