Covet/Желание

Она ничего не говорит, пока не добирается до нижней части лестницы. И даже тогда это всего лишь: — Могу ли я вам помочь? — голосом, таким ржавым от неупотребления, что его едва можно понять. Никаких упрёков за крики, никаких вопросов о том, почему мы решили запрыгнуть в одну из комнат её дома, ничего, кроме вежливой улыбки и трагических серых глаз, от одного взгляда на которые у меня болит сердце. — Мы так сожалеем, что беспокоим вас, — говорю я, делая шаг вперед и протягивая руку. — Меня зовут Грейс, а это мои друзья. — Я не представляю их всех, потому что совершенно очевидно, что ей всё равно. Она некоторое время изучает мою руку, затем протягивает свою, чтобы пожать. Но дом снова вмешивается, поднимая лестницу, на которой она стоит, пока наши руки не оказываются слишком далеко друг от друга. Фалия наблюдает за происходящим с лёгкой улыбкой. — Мне жаль. Дом очень заботится обо мне и моих девочках. — Очень заботливый — это один из способов выразить это. Я думаю, это потрясающе, — говорю я ей, потому что так оно и есть. Я даже представить себе не могла, что такое место может существовать. — Моя пара построила его для меня. — Её глаза закрываются, а её тёплая коричневая кожа становится немного болезненной. — Каждая часть дома может перемещаться, чтобы освободить больше места или закрыться для защиты с помощью шкивов и рычагов. Моя пара хотела, чтобы этот дом был безопасным убежищем для нас с детьми, но теперь дерево использует свою магию земли, чтобы защитить нас. Он гораздо больше, чем просто кузнец. — Безусловно, — соглашается Хадсон, изучая сложную резьбу на перилах. — Его мастерство просто невероятно. — Так и есть, — соглашается она. — Но мой муж этого не делал. — О, мне очень жаль. — Хадсон выглядит смущённым своим предположением. — Неужели вы… — Это сделал дом, — говорит она ему, и впервые в её глазах появляется крошечный огонек. — Для моей пары, чтобы, когда он вернётся, он смог увидеть всё то, что пропустил. И точно так же резьба имеет гораздо больше смысла. Две девочки собирают яблоки, учатся плавать, танцуют в лесу. Это записи для их отца, о том, как росли его дети. — Это так красиво, — говорю я ей. Это также печально, но я не говорю ей об этом. С другой стороны, мне и не нужно этого делать — это написано в каждой поре её кожи, в каждом вдохе, который она делает. Она благодарно кивает. Затем спрашивает: — Чем я могу вам помочь? — Вообще-то, мы надеялись поговорить с вами, — Флинт одаривает её своей фирменной улыбкой. — У нас есть несколько вопросов, если вы не возражаете? Похоже, это не работает, так как её голос такой же вялый, как и всё остальное, когда она спрашивает: — О чём? Я думаю о том, чтобы солгать, о том, чтобы попытаться войти в дверь с какой-нибудь дерьмовой историей. Но я ужасная лгунья и в лучшие времена, и я не думаю, что эта женщина купилась бы на это в любом случае. Она грустная, а не наивная, и я не думаю, что у неё хватит духу нести чушь. Так что, в конце концов, я говорю ей правду и просто надеюсь на лучшее. — Мы хотим поговорить с вами о вашей паре, если вы не возражаете. — О Вандере? — спрашивает она с ноткой отчаяния в голосе. — У вас есть новости о нём? — Нет. — Моё сердце снова разбивается. — Нет, мне очень жаль. Мы на самом деле надеялись, что вы сможете рассказать нам о нём. — Ой. — Болезненная вспышка надежды исчезает из её глаз, когда она поворачивается и начинает подниматься по лестнице. Когда она больше ничего не говорит, я не знаю, хочет ли она, чтобы мы следовали за ней, или хочет, чтобы мы ушли. Я предполагаю последнее… особенно когда перила скользят по лестнице, лишая нас даже возможности следовать за ней. Вот только Фалия останавливается, когда добирается до первой платформы, и говорит: — Тогда вам всем лучше зайти внутрь. Не хотите ли чаю? Из ниоткуда перила возвращаются на место. — Мы бы с удовольствием выпили чаю, — говорит ей Флинт, поднимаясь за ней по лестнице. — Большое вам спасибо, что предложили. И это то, что мне в нём нравится. Он смелый, дерзкий и очень забавный большую часть времени. Но он также невероятно нежен, когда это нужно, и, следуя за Фалией на вторую платформу, он разговаривает с ней так мягко и нежно, как я когда-либо слышала, чтобы он разговаривал с кем-либо. Она на самом деле не отвечает, но и не игнорирует. И когда мы поднимаемся выше, дерево подозрительно преследует нас с каждым нашим шагом, я слышу, как она спрашивает дракона, не хочет ли он немного печенья, которое приготовила для неё её дочь. Он говорит «да» — дракон никогда не отказывается от еды — и я поднимаюсь на вторую платформу как раз вовремя, чтобы увидеть, как он плюхается в кресло, ближайшее к тому месту, где стоит женщина. — Пожалуйста, садитесь, — говорит она остальным из нас, наполняя чайник водой из кувшина. Хадсон начинает подталкивать меня к одному из гигантских диванов, но прежде чем он успевает, платформа делает это за меня. Дерево под моими ногами толкается вверх и швыряет меня прямо на диван, прежде чем снова встать на место. Остальные ждут, что оно сделает то же самое для них, но этого не происходит. Хадсон не может удержаться от смеха, когда вскакивает, чтобы сесть рядом со мной. — Даже дом любит тебя больше, чем всех нас. — Скорее, он знает, что у меня меньше навыков, чем у всех вас, — бросаю я в ответ, когда все остальные устраиваются на других предметах мебели. Я оглядываюсь, пока Фалия достает кружки из маленького — ну, маленького для гигантов — буфета на открытом воздухе. Не знаю, что я подумала, когда мы последовали за ней сюда, но я не ожидала, что платформа будет выглядеть нормально. Гигантского размера, да, но всё равно нормально. Это, по-видимому, гостиная, спроектированная вокруг большого стола с камином в центре платформы. Это прекрасное кованое железо — очевидно, гигантский дизайн — с камином посередине и железной филигранной столешницей по всему периметру. Вокруг очага расположены два больших дивана с двух сторон и два стула с другой. Фалия подходит и ставит самый большой чайник, который я когда-либо видела, на очаг, затем снимает крышку с большой кухонной жестянки. Внутри домашнее шоколадное печенье размером с мою голову. — Моя дочь делает это для меня. Обычно они пропадают даром, но я уверена, что она была бы рада услышать, что я поделилась ими с некоторыми людьми, которым они действительно могут понравиться. Когда мы передаём печенье по кругу, она ставит поднос вместе с чашками размером с суповую миску, ложками, медом и несколькими различными типами чайных пакетиков. Хадсон вскакивает и предлагает отнести его к столу у камина, хотя он почти такой же большой, как он. — Спасибо, — говорит она, нервно проводя рукой по своим коротким темным кудрям. — Мне жаль. У меня не было посетителей уже… — Она качает головой, вздыхает. — Очень долгое время. — Спасибо, — говорит ей Хадсон. — За то, что позволили нам войти. Мы очень ценим это. Она пожимает плечами, усаживаясь на последний незанятый стул. — После тысячи лет его отсутствия люди устали слышать, как я говорю о Вандере. Никто больше никогда не спрашивает о нём. — Тысячу лет? — Мекай задыхается. — Его не было тысячу лет? Она кивает, и рука, которой она раздает жестянку с пакетиками чая, так сильно дрожит, что мне хочется протянуть руку и подержать её, просто чтобы помочь ей успокоиться. Единственное, что меня останавливает — это страх, что это причинит ей больше боли, чем поможет. Она выглядит такой хрупкой, такой усталой, такой разбитой, что я не хочу делать ничего, что могло бы заставить её чувствовать себя хуже. Мы заняты тем, что достаём чашки и чайные пакетики, ожидая, пока она скажет что-нибудь ещё — я не думаю, что кто-то из нас хочет быть назойливым. Но когда она молчит несколько минут, Флинт тихо спрашивает: — Вы можете рассказать нам, что случилось с Вандером? Мы действительно хотели бы помочь ему и вам. Позади нас перила домика на дереве начинают двигаться взад и вперёд, как будто взволнованные. Но не делают ничего другого, например, не пытаются заставить нас замолчать или сбросить нас с платформы, поэтому я решаю назвать это победой. И снова Фалия отвечает не сразу. На самом деле, молчание длится так долго, что я почти решаю, что это безнадёжное дело. По крайней мере, до тех пор, пока она не прошепчет: — Это сделал король вампиров. Король вампиров предал нас всех.