Covet/Желание

Я делаю глубокий вдох, отчаянно пытаясь найти слова, чтобы не разрушить его уверенность и не разбить его сердце, но когда я открываю глаза, Реми уже наблюдает за мной. Его зелёные глаза заволакиваются туманом, когда он смотрит мне в глаза и растягивает слова: — Я же говорил тебе, что тебе придётся идти глубоко, дорогая. Возможно, ты ещё не нашла его, но он там. — Я не так уверена, Реми. Я не могу… — Моя мама не солгала бы мне, только не об этом. Она знала, что это мой единственный шанс выбраться отсюда, и она не дала бы мне ложной надежды. Я не знаю, согласна ли я с ним — не тогда, когда я сказала бы то же самое год назад. Я бы посмеялась над любым, кто попытался бы сказать мне, что мои родители были лжецами. Которая пыталась сказать мне, что вся причина моего существования заключалась в том, что мои родители пошли к Кровопускательнице и фактически продали меня ей ещё до того, как я появилась. — Это там, Грейс, — снова говорит Реми, и в этом утверждении столько уверенности, что часть меня хочет накричать на него, сказать ему, что он не знает. Что родители каждый день совершают странные и ужасные поступки, говорят странную и ужасную ложь. Иногда мы никогда не узнаем об этом, но иногда мы узнаём, и когда это произходит, скрытие от этого ничего не изменит. Но его вера в свою мать абсолютна. — Тебе просто нужно копать, пока не найдёшь, куда она его положила. — Откуда ты знаешь, что она не солгала? — Я спрашиваю. — Потому что она была моей матерью, — отвечает он. — Возможно, она совершала ошибки в своей жизни, но она не оставила бы меня без защиты, пока в её теле было дыхание. Вот как она защищала меня. И в его словах есть что-то такое простое и в то же время такое глубокое, что возвращает меня в те дни, когда мои родители ещё не умерли. К перешёптывающимся ссорам, напряжённым трапезам, тому, как они замолкали всякий раз, когда я входила в комнату. Как я могла это забыть? Мне интересно, даже когда я снова отправляюсь на поиски магии Реми. После их смерти как я могла забыть, насколько напряженной стала обстановка в доме? Как каждый раз, когда я оборачивалась, моя мама протягивала мне чашку чая, чтобы я выпила. Настаивая на том, чтобы я его допила, даже когда я предпочла бы газированную воду или «Доктор Пеппер». Как мой отец всё пытался заговорить со мной, но моя мать прерывала его, на её лице был написан страх, которого я не понимала. Как они попросили меня провести с ними воскресенье, чтобы мы могли кое о чём поговорить, но как я сказала им, что не могу, потому что мне нужно было закончить набор часов добровольцев, прежде чем я сделаю свои приложения для колледжа. Сейчас всё это кажется таким глупым — что я упустила свой последний шанс поговорить с родителями, увидеть их живыми, потому что пыталась заполнить свои заявления в колледж. В итоге я так и не вернулась и не заполнила их. Что за чёртова трата времени. Я не могу не задаваться вопросом сейчас, когда крошечные проблески магии Реми проскальзывают в мою ищущую хватку и вокруг неё, о чём они собирались со мной поговорить и как я могла забыть, что они этого хотели. Неужели они решили, что я наконец-то достаточно взрослая? Собирались ли они рассказать мне, что они сделали? Они собирались рассказать мне всё? Я никогда не узнаю — они умерли до того, как мы смогли поговорить. Тормоза отказали, их машина съехала с обрыва, и Лия добилась своего. Именно так. И теперь, когда у меня есть преимущество знания, преимущество ретроспективы и много месяцев, чтобы оглянуться назад на всё, я понимаю, что, возможно, я всё-таки не смогу сохранить секретность против них. Это отстой? Да, безусловно. Я ненавижу то, что у меня никогда не будет возможности поговорить с отцом о его рунах, или о моей горгулье, или об этом проклятом фиаско с брачными узами, которое они помогли запустить. Я ненавижу, что моя мама никогда не узнает, как мне весело летать, или как сильно я скучаю по её чаю, или как сильно я скучаю по ней. Но когда я стою здесь, прочёсывая душу Реми в поисках его магии, я не могу отделаться от мысли, что они сделали всё возможное, чтобы защитить меня. Например, когда я решила не рассказывать Джексону о том, что Кровопускательница сделала с нами — из этого ничего не выйдет, кроме боли, так зачем причинять ему боль больше, если мне не нужно? Зачем говорить Флинту, когда это просто заставило бы его снова пережить боль от отказа Джексона? Иногда в жизни нет правильных и неправильных ответов. Иногда у тебя плохая рука, и ты делаешь всё, что в твоих силах, с тем, что у тебя есть, и молишься, чтобы всё получилось — и чтобы ты никому не причинил вреда на этом пути. Иногда это всё, что у тебя есть. Как и Реми, поскольку он делал всё возможное, чтобы довести нас до этого момента, даже когда не доверял нам. Как и я, прямо сейчас, пытающаяся найти его магию, хотя я понятия не имею, как это сделать. Именно эта мысль тянет меня назад, заставляет снова сосредоточиться на Реми. И верить, что он прав. Его магия слишком важна для его матери, чтобы лгать о ней, если она когда-либо хотела, чтобы её сын нашёл выход из тюрьмы. — Ты прав, — говорю я ему. — Твоя мать не стала бы тебе врать. И поэтому я делаю ещё одно глубокое погружение, широко раскрываю свои чувства, пытаясь найти след его магии, след чего-то, что спасёт его. Его глаза снова вращаются, дымчато-зелёные и серые, и я знаю, что на правильном пути. И потом, вот оно прямо передо мной. Не его магия, а гигантская стена. Всё внутри меня кричит, что оно там, отгороженное стеной, скрытое от него, от меня и от всех — защита, оставленная его матерью на все те годы, которые ему пришлось провести в тюрьме. Если она спрячет его магию достаточно глубоко, то никто не сможет её заполучить. Ни Харон, ни кто-либо другой. Но Реми уже не ребёнок, и его магия — эта магия — единственное, что может спасти его сейчас. И вот я опускаю голову и роюсь в стене, копая, копая и копая. Вся моя рука загорается. — О Боже мой! — Я задыхаюсь, когда пламя обволакивает меня, начинает ползти вверх по моему предплечью с силой, которой я едва знаю, как противостоять. Щупальца его магии теперь повсюду вокруг меня, проскальзывают и выскальзывают из моих рук. Обвиваются вокруг меня, перелезают через мою руку и сквозь мои пальцы, играют в прятки и ловят меня, если могут. Вся моя рука сейчас в огне, и быстрый взгляд вниз показывает мне, что татуировка светится магией, пронизывающей меня, каждая точка от запястья до плеча горит, как на Марди Гра, пока вся моя рука не раскаляется от жара. С силой. С самой сутью магии Реми. Я беру всё, каждую каплю, которую могу найти. Каждый усик. Каждое заклинание. Пока кружащаяся магия в его глазах не исчезнет, и он снова не станет выглядеть совершенно нормальным. — Ты спокоен? — спрашиваю я, когда он покачивается на ногах. Он пожимает плечами, и на секунду мне кажется, что он сейчас рухнет. Я знаю, что он чувствует. Я знаю, как пусто и странно скучать по магии там, где она когда-то была. Даже та малость, к которой у него был доступ, должна была заставить его чувствовать себя ужасно, когда она исчезла. Я смотрю на браслет на своём запястье с той же сильной яростью и неприязнью, которые обычно приберегаю для Сайруса и Коула. Как только мы выберемся отсюда и снимем эти чёртовы штуки — клянусь, я разорву в клочья любого, кто когда-нибудь снова попытается надеть их на меня. Реми покачивается, и я тянусь к нему. Но Хадсон уже там, поддерживает его, одалживая Реми столько его оставшихся сил, сколько он может. — Ты готов к этому? — Я спрашиваю, потому что, если потерять это было очень тяжело, я не могу представить, каково это будет, когда всё вернётся к нему сразу — тем более, что он никогда раньше не чувствовал столько магии. Но Реми просто подмигивает мне. Затем он подтягивается — заземлённые ноги, подтянутый подбородок — и говорит: — Ты знаешь меня, дорогая. Я родился готовым.