Covet/Желание

— Какого чёрта? — кричит Флинт. — Почему ты… Я поднимаю руку, и на этот раз Флинт действительно слушает меня и успокаивается. — Ты не включил себя в сделку? — Я спрашиваю. Я сохраняю свой голос спокойным, даже когда изо всех сил пытаюсь понять. Он пожимает плечами. — Я же говорил тебе, дорогая. Я всегда должен был взять последний цветок. — Да, но разве это не было бы проще? Ты мог бы пойти с нами сейчас… — Я начинаю поворачиваться к Харону, чтобы попытаться договориться. Я знаю, что это безнадёжное дело, но я должна что-то сделать. Мы не можем оставить его в этой адской дыре. — Я знаю, что я вижу, Грейс. И это не для меня. — Потому что ты этого не допустишь, — говорит ему Хадсон. — Что, если твоё видение неверно? Ты сам сказал, что иногда всё расплывается… — Только не это. Это было кристально ясно в течение многих лет. — Он улыбается мне, даже чмокает в подбородок. — Не грусти, дорогая. Всё будет хорошо. Затем он бросает взгляд на браслет на моём запястье. — Кроме того, мы ещё не закончили. — Что это значит? — требует Харон. — Мне нужно лечь спать. Мне нужно… — Твоя соска-пустышка? — спрашивает Реми, подмигивая мне. — Не снимай подгузник, Чарльз. Это займёт всего пару минут. Лицо Харона меняется от бледно-белого до ярко-розового, от красного до почти фиолетового, на что чертовски приятно смотреть. На самом деле я совершенно уверена, что если он продолжит в том же духе, Харон взорвётся. Хотя это было бы не так уж плохо. Но Реми игнорирует его, предпочитая вместо этого сосредоточиться на мне. — Я не вёл переговоры о снятии наручников, потому что мне всё ещё кое-что от тебя нужно. — Ну, это был довольно дерьмовый ход, не так ли? — мягко спрашивает Хадсон. — Я так же должен был убедиться, что ты всё ещё нуждаешься во мне, — говорит Реми. — И теперь ты это делаешь. Освободи мою магию, и я сниму с тебя браслеты, и твоя магия тоже будет свободной. — Я не знаю, смогу ли я это сделать… — Ты хочешь сказать, что не сделаешь этого, — говорит он, и в его голосе нет злости. Просто разочарование — в себе, в ситуации, и больше всего во мне. — Нет, я имею в виду, что не знаю, смогу ли я. Без моих способностей… — Вот для чего нужна татуировка, — говорит он мне. — Тебе нужно доверять этому. — Так же, как ты доверял мне? — Я спрашиваю, потому что его недоверие причиняет боль. Я думала, мы друзья. — Это совсем не одно и то же. — Он вздыхает, барабанит пальцами по бедру в поисках того, что хочет сказать. — Я не мог позволить себе доверять вам, ребята, и ошибаться, Грейс. — Я знаю, — говорю я ему, потому что знаю. Он провёл всю свою жизнь в тюрьме, всю свою жизнь под каблуком у таких людей, как Харон и виндигос, которые разорвут тебя на части, как только поговорят с тобой. Стоит ли удивляться, что у парня проблемы с доверием? Может быть, вместо того, чтобы разочаровываться в том, что он мне не доверяет, может быть, я должна быть в восторге от того, что он доверял мне так же сильно, как и себе. — Так что ты хочешь, чтобы мы сделали? — спрашивает Флинт, перекладывая всё ещё тяжелую Колдер с одного плеча на другое. Я не могу представить, как он, должно быть, устал после того, как так долго нёс её, но он не колеблется. Даже по мимолетному выражению лица не видно, что он раздражён — если это вообще так. — Мне нужна Грейс, — отвечает Реми. — Она единственная, кто может это сделать. Я отступаю назад и касаюсь ладонью руки Хадсона. Это небольшое утешение, в котором, я знаю, он даже не нуждается, но я всё равно хочу его дать. И я могу сказать, что он ценит, когда его улыбка становится мягкой. Он берёт меня за руку, переплетает свои пальцы с моими всего на несколько мгновений, прежде чем отпустить. Но я чувствую тепло его прикосновения гораздо, гораздо дольше. — Я готова, — говорю я Реми, отступая к нему. Он берёт мои руки и держит их ладонью вверх, мои руки вытянуты от локтя. Затем он мягко, осторожно прижимает свои ладони к моим. — Тебе нужно копнуть глубже, Грейс. Я был заключён в тюрьму всю свою жизнь. Моя магия похоронена глубоко под поверхностью. Я киваю. Закрываю свои глаза. Делаю глубокий вдох. И тянусь к нему самыми дальними уголками моего сознания. Сначала я ничего не чувствую, просто чистый холст напротив меня. Но через минуту я знаю, что он там. Я чувствую его — маленькие кусочки Реми скрипят сквозь стену. Подмигнул. Смех. Медленная улыбка. Знания. Так много знаний. Доброта. Настороженность. А потом, когда я начинаю отчаиваться в том, что когда-нибудь найду его, тонкий, тонкий усик силы. Он неуловимо, мечется туда-сюда, пока я гоняюсь за ним. Я пытаюсь поймать его, но моя рука проходит сквозь него снова, и снова, и снова. Расстроенная, я открываю глаза и делаю глубокий вдох. Моя рука горит, и когда я смотрю вниз, я понимаю, что нижняя часть моей татуировки — та часть, которая обхватывает моё запястье — немного мерцает. Я приглядываюсь, стараюсь, чтобы тепло распространялось. Когда я возвращаюсь, я снова нахожу скользкий завиток магии, и на этот раз я тянусь к нему своей татуированной рукой. Он дважды проскальзывает мимо меня, но в третий раз это очарование, и я хватаюсь за него. Когда я это делаю, он проносится по моим пальцам, загорается внутри меня, а затем так же быстро сгорает. Я копаю глубже, ищу другой усик, большую вспышку силы, но там ничего нет, и моё сердце падает до кончиков пальцев ног. Как мне ему это сказать? Как мне сказать этому парню с бесконечными глазами и ещё более бесконечным сердцем, что там ничего нет? Что какой бы источник магии, по словам его матери, ни был внутри него, на самом деле не более чем лужа? Я знаю, каково это, знаю, как это опустошает, что люди, которым ты доверял больше всего на свете, предали тебя. Поторговались со своей свободой, как будто она была не более чем торговой карточкой. Мои родители знали, они знали, что я горгулья, и они никогда не говорили мне об этом. Они знали, что в этом мире есть магия — магия, которой мой отец мог владеть даже сам, — и они ничего мне не сказали. Они держали меня в неведении, делали всё возможное, чтобы запутать ситуацию, так что я чувствовал себя странно, не на своём месте, как рыба, вытащенная из воды в моём собственном теле…и в моей собственной жизни. Чтобы объяснить это Реми, этому мальчику, который родился в тюрьме, который потерял свою мать, когда ему было пять лет, и никогда не знала своего отца, которого воспитывали тюремные надзиратели и заключённые, которые приходили и уходили… Как мне сказать ему, что единственная константа в его жизни, магия, на которую он так сильно рассчитывал, — это ещё одна эфемерная вещь? Ещё одно дерьмовое обстоятельство, из-под которого он никогда не сможет выбраться? Потому что, как бы Реми ни желал иного…у него нет скрытого источника силы. Его мать солгала ему.