Covet/Желание

—Хадсон— Это плохая идея. Очень плохая идея. Но поскольку альтернатива — пялиться в потолок в моей комнате и притворяться спящим, в то время как часы движутся со скоростью чёртовой улитки, я думаю, что плохая идея лучше, чем вообще никакая идея. Я надеваю кроссовки и беру толстовку с капюшоном; затем я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Всю дорогу до башни моего младшего брата…потому что, очевидно, ему нужно, чтобы он чувствовал себя принцем. Я предполагаю, что он будет спать, но поймать его с отключённой защитой, возможно, не так уж и плохо. Но Джексон, должно быть, спит не больше, чем я в эти дни, потому что, когда я прихожу в его комнату, его нет в постели. Вместо этого он лежит на весовой скамье в центре комнаты, отжимаясь от скамьи с поистине впечатляющим весом, в то время как Линкин Парк играет с его телефона. — Чего ты хочешь? — спрашивает он в ту же секунду, как видит меня, его голос становится очень громким, так что я слышу его сквозь грохот музыки. — Хорошее время, — невозмутимо говорю я ему. Его единственная реакция — закатывание глаз, когда он поднимает и опускает тяжести. — Итак, если на столе нет качественного времени, я подумал, может быть, ты захочешь присоединиться ко мне на пробежку? Я знаю, что это странное приглашение — все наши отношения прерваны и очень долгое время, — но я думаю, что если один из нас не попытается сделать шаг, какое бы дерьмо между нами ни было, это будет продолжаться ещё столетие или десять, и я этого не хочу. Особенно учитывая то, что ждёт нас в не столь отдалённом будущем. И особенно не сейчас, когда Джексон в последнее время так чертовски хорошо относится к Грейс — в это трудно поверить, но я определённо ценю это с моей стороны. За моим приглашением следует долгое молчание — слишком долгое, если вы спросите меня. Но в конце концов Джексон сардонически приподнимает бровь и спрашивает: — Что? Мы теперь связаны узами? — Связь кажется немного экстремальной. Я думал, мы начнём с разговоров и бега. Предпочтительно в то же время, если ты думаешь, что сможешь с этим справиться. — Это преднамеренный выпад, который должен попасть в цель, потому что следующее, что я вижу, Джексон встаёт со скамьи. — Дай я возьму свои туфли, — бросает он через плечо, направляясь в свою спальню. — Тогда ты можешь рассказать мне, о чём на самом деле этот визит. О, я не знаю. Как насчёт того факта, что мы уже больше века вцепляемся друг другу в глотки, и я даже не знаю почему? Кроме всего этого кошмара непонимания превосходства рождённых вампиров. И этот кошмар, как он убивает меня. И тот, кто был сопряжён и влюблён в одну и ту же девушку, кошмар… Иисус. Стоит ли удивляться, что наши отношения настолько испорчены? Колода была сложена против нас с самого начала. За исключением того, что я помню, когда это было не так, наверное, намного лучше, чем Джексон. Я помню, как мы были маленькими и играли в прятки по всему Вампирскому Двору. Раньше это так бесило Сайруса, особенно когда Джексон использовал свои силы, чтобы вытащить меня из укрытия. По крайней мере, четверть удовольствия от игры заключалась в том, чтобы увидеть, как разозлится наш отец, когда землетрясения Джексона нарушат его собрания. Но в тот момент Сайрус уже запирал меня, заставляя выходить из себя, чтобы проверить мои силы, и любая расплата, которую я мог бы дать, стоила того. За исключением того момента, когда они забрали Джексона. Ничто не стоило этого. Я не видел его больше ста лет, независимо от того, как сильно я умолял или как сильно мой отец использовал его как морковку, чтобы болтаться у меня над головой, чтобы заставить меня делать то, чего я не хотел делать. По крайней мере, не потребовалось много времени, чтобы понять, что неважно, насколько хорошо я контролировал свои силы или насколько хорошо выполнял любую разрушительную задачу, которую он поставил передо мной, я никогда не увижу Джексона. Я не хочу, чтобы это повторилось снова. И с приближением окончания школы я определённо не хочу прожить ещё сто лет, не увидев своего младшего брата. Пока он завязывает кроссовки, я прохожу по его комнате и пытаюсь найти что-нибудь, на что я мог бы «притвориться», чтобы посмотреть, чтобы занять себя. Честно говоря, их не так уж много. Он вынес всё из гостиной с тех пор, как я был здесь в последний раз, пока не остались только тренажёры для поднятия тяжестей и пара случайных книг, сложенных на подоконнике. Рядом с маленькой резной лошадкой. Это даже не удивительно — я видел это в последний раз, когда был здесь, — но в конце концов я всё равно напрягаюсь. Потому что я не знаю, как я отношусь к тому факту, что она всё ещё у него. И он, вероятно, понятия не имеет, почему это имеет значение. Я начинаю отворачиваться, но в конце концов не могу удержаться, чтобы не поднять её. Я целыми днями вырезал её для него, когда мы были детьми, и, хотя это не идеальная модель его собственной лошади, она довольно хороша. Даже грива и хвост выглядят примерно так, как надо. Я не могу не впечатлиться мастерством юного Хадсона. Я поднимаю её, чтобы получше рассмотреть завитки в гриве и хвосте. Да, совсем не слишком потрепанная. За исключением того, что, когда Джексон возвращается из своей спальни, на его лице появляется более хмурое выражение, чем обычно. — Почему ты прикасаешься к этому? — спрашивает он, пересекая комнату, чтобы подойти ко мне. — Почему тебя это волнует? — Я отстреливаюсь, даже когда осторожно опускаю лошадь. Он не отвечает, просто выходит за дверь. — Куда ты хочешь бежать? — спрашивает Джексон, когда мы спускаемся по лестнице к входной двери. — Вниз по другой стороне Денали? — спрашиваю я. — Рядом с курортами? — Конечно. — Как только мы оказываемся снаружи, он срывается с места в полный рост, не совсем то, что я имел в виду. Я догоняю его, и мы на некоторое время замираем рядом друг с другом, но это не совсем способствует разговору. Наконец он на секунду замедляется у подножия горы, и я останавливаюсь, решив сказать своё слово, прежде чем он снова взлетит. — Хэй. — Я хватаю его за руку. Джексон оборачивается со сжатым кулаком, и на секунду мне кажется, что он собирается ударить меня. Вместо того чтобы сопротивляться, я решаю позволить ему. Но качели так и не наступают. Он опускает кулак. Качает головой. И спрашивает: — Что мы здесь делаем, Хадсон? Моя кожа начинает казаться слишком натянутой. — Я думал, мы бежим? — Я говорю так небрежно, как только могу. — Не то, что я имею в виду, и ты это знаешь. — Он отходит немного в сторону, прислоняется к стволу одного из больших деревьев, которые заполняют так много дикой природы вокруг. Я действительно знаю. Я прочищаю горло. Перемещаю свой вес туда-сюда. Уставляюсь вдаль. Затем, наконец, удаётся выдавить: — Я хотел сказать тебе спасибо. — За Грейс? — хрипло требует он. — Не благодари меня за это. Дело в паре было только в том, что она… — Я не благодарю тебя за то, что она моя пара, — говорю я ему. — Я благодарю тебя за… — Что? — спрашивает он, и внезапно мой младший брат выглядит усталым. Очень, очень усталым. Я делаю глубокий вдох. — За то, что ты сделал той ночью, — наконец говорю я. Он пожимает плечами, двигая челюстью. — Это ничего не значило. — Это значило всё — для меня и, я думаю, для Грейс. Тебе не нужно было этого делать… — Да, я это сделал, — говорит он мне. — Возможно, тебя не беспокоит, что Грейс ходит вокруг, как побитый щенок, но я больше не мог этого выносить. Это приманка, без сомнения, и я знаю, что он бросил её туда вот так, просто чтобы посмотреть, возьму ли я её. Но даже зная это, трудно уйти, когда я потратил недели, пытаясь убраться с их пути, несмотря на нашу с Грейс связь. И всё же мне это удаётся, я киваю и говорю сквозь стиснутые зубы, когда отвечаю: — Это справедливо. — Это справедливо? — издевается он, и его черные глаза опасно сужаются. — В этом нет ничего справедливого, Хадсон. Ты бы знал это, если бы не был так занят своим великодушием. — Это то, что, по-твоему, я делаю? — спрашиваю я его. — Не так ли? — бросает он в ответ. — Ни капельки. Я пытаюсь… — Я снова замолкаю, потому что с ним нелегко разговаривать и в лучшие времена. Прямо сейчас, когда он полон решимости всё испортить? Он невыносим. — Что? — рычит он. Но я ему не отвечаю. Я не могу. Вместо этого я просто качаю головой и поворачиваюсь обратно в сторону школы. Я знал, что идти туда — плохая идея. Я просто не понимал, насколько всё плохо. — Так ты просто собираешься уйти? — издевается он. — Ты вытащил меня сюда, а теперь просто собираешься уйти, не сказав мне, чего ты хочешь? По—настоящему зрелый, Хадсон… Что-то внутри меня обрывается. — Я хочу, чтобы мой брат вернулся! — Я швыряю в него слова, как ножи. Он замирает. — Что ты сказал? — наконец хрипло спрашивает он через несколько секунд. — Ты спросил, чего я хочу. — Я выдавливаю из себя слова. — Это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы мой брат вернулся. Я скучаю по нему. — Я сглатываю. — Я скучаю по тебе. Он отшатывается назад. — Трудно скучать по тому, чего у тебя никогда не было, — говорит он мне. — Это то, что ты думаешь? — шепчу я. — Что у нас никогда не было отношений? — Мы этого не делали. — Он звучит так уверенно. — Меня отправили к Кровопускательнице, когда я был маленьким. Ты остался дома с милыми старыми мамой и папой, и всё. Мы просто два незнакомца, у которых одна кровь. Это ни хрена не значит. — Ты на самом деле в это не веришь, — говорю я ему, хотя внутри меня что-то ломается — что-то, о чём я даже не подозревал. — Я действительно верю в это. Это не наша вина. Это просто то, что есть. Пытаясь изменить это спустя почти два столетия… — Он качает головой. — В этом нет смысла. Особенно сейчас. — Дело в том, что ты мой брат. — Ну и что? — Он пожимает плечами. — Не похоже, что наше семейное древо что-то значит для нас обоих. Ни от кого из них — ни от кого из вас — я не получил ничего такого, что хотел бы сохранить. Слова обрушиваются, как настоящие удары, и, прежде чем я успеваю остановиться, я рычу в ответ: — Тогда почему ты держишь это? Если ты не хочешь иметь ничего общего ни с кем из нас, зачем ты его хранишь? — Что храню? — нетерпеливо спрашивает он. — Лошадь. Я сделал её для тебя более ста пятидесяти лет назад и подарил тебе в тот день, когда Далила забрала тебя. Если мы два человека, у которых просто одна кровь, если семья ничего не значит, почему она всё ещё у тебя? — Ты сделал это? — шепчет он. — Да. У меня всё ещё есть шрам, чтобы доказать это. — Это маленький, зловещего вида крючок на моём левом указательном пальце. — Как ты думаешь, откуда это взялось? — Я не знаю. Просто это всегда было там… — Он замолкает, осознав, что говорит. — Ты плакал в тот день, когда тебя забрали. Единственное, что заставило тебя остановиться, была эта чертова лошадь. Гром… — Гром. Мы оба произносим это имя одновременно. — Мне очень жаль, — говорю я ему. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. Я никогда не хотел, чтобы всё это случилось. — Я знаю. — Он смотрит вниз, шаркает ногами. — И мне жаль, что я… убил тебя. Это был дерьмовый ход. Какое-то время никто из нас не двигается, пока слова повисают между нами. А потом мы оба срываемся. Просто полный, безудержный хохот. Потому что, серьёзно, это чертовски хорошая вещь, за которую нужно перед кем-то извиняться. — Ты думаешь, для этого делают карточки «Холлмарк»? — спрашиваю я, когда мы наконец перестаём смеяться. Но одно только представление об этом снова заводит нас, и в течение долгих минут мы ничего не делаем, только стоим посреди дикой природы и смеёмся, смеёмся и смеёмся. Мы не останавливаемся, пока на телефоне Джексона не зазвонит будильник. — Мне нужно идти, — говорит он. — Я помогаю Грейс готовиться к истории через полчаса. Эти слова задели бы час назад. Чёрт возьми, они бы ужалили пятнадцать минут назад. Но сейчас я не знаю. Они кажутся…если не правильными, то, по крайней мере, нормальными. Вроде как Джексон и я. Мы ещё не в порядке. Возможно, мы никогда не будем правы. Но мы стали лучше, чем были, и, может быть, на данный момент этого достаточно. Может быть, это только начало. Я не могу удержаться от улыбки при этой мысли, даже до того, как Джексон прищуривается на меня и говорит: — Наперегонки? И когда мы взлетаем, возвращаясь на Денали, я не могу отделаться от мысли, что иногда тебе везёт. Иногда семья, в которой ты родился, и семья, которую ты создаёшь, совпадают. И в этом вся разница.