Covet/Желание

—Хадсон— Грейс выглядит такой измученной, когда мы возвращаемся в Кэтмир после визита к Старухе, что мне хочется обнять её и отнести в свою комнату, но я понятия не имею, позволит она мне или нет. Или в какое неловкое положение поставит её Джексон, если она это сделает. Хотя, честно говоря, я почти достиг своей способности заботиться о неловкости, когда дело доходит до Джексона. Мне плохо, что Кровопускательница его надурила? Чёрт возьми, да, я знаю. Мне плохо, что он потерял свою пару? Теоретически, абсолютно. На практике не так сильно, учитывая, как всё сложилось. И, наконец, мне плохо от того, что я каким-то образом оказался с самой доброй, самой красивой, ни на что не похожей подругой, на которую мог надеяться парень? Ни в малейшей степени, чёрт возьми. Грейс — это грёбаный подарок, за который я буду благодарен до конца своих дней. И всё же, когда мы поднимаемся по лестнице обратно в школу, я не могу не сказать ещё кое-что об этом дерьмовом плане. — Это плохая идея. — Я согласна, — говорит она, бросая на меня откровенный взгляд. — Но я всё ещё думаю, что мы не можем этого исключить. — Исключить это? — недоверчиво спрашиваю я. — Как мы вообще можем управлять этим? Скажи мне, что ты на самом деле не доверяешь этой женщине. — Доверие — довольно сильное слово. — Она делает гримасу, и я люблю её. Но она слишком спокойно относится ко всей этой ситуации. — Доверие — это полное безрассудство, — говорю я ей. — Она живёт в чёртовом пряничном домике. Не знаю, как ты, но я верю в правду в рекламе, и мне неинтересно быть Гензелем или грёбаной Гретель. — Или Белоснежкой, если уж на то пошло. Или любым другим одноимённым персонажем в сказках со злыми грёбаными ведьмами. У этой женщины проблемы достаточно широкие, чтобы через них мог пролететь дракон. Но Грейс просто корчит мне рожу. — Я действительно не думаю, что каннибализм стоит на повестке дня. — Я бы не был бы слишком уверен в этом. Ты видела, как она смотрела на Луку? — Я приподнимаю бровь. — Да, ну, я не думаю, что это имело какое-то отношение к каннибализму. Мы оба смеёмся, и я знаю, что сейчас ухмыляюсь как полный придурок, и мне даже всё равно. Быть с ней, заставлять её смеяться, это напоминает мне о том, как всё было раньше. Я знал, что скучаю по этому — я просто не знал, насколько сильно до этого момента. — Ты в порядке? — спрашиваю я через секунду, просто чтобы проверить её. — Да, — кивает она. — Так и есть. А как насчет тебя? Чертовски нелепо немного зацикливаться на таком пустяковом вопросе, но когда Грейс спрашивает меня, это не кажется пустяком. Тем более, что она единственная, кто когда-либо спрашивал, а потом действительно ждал ответа. Может быть, поэтому я хоть раз говорю то, что у меня на уме, вместо того, чтобы взвешивать свои варианты. — Мне будет лучше, если ты решишь переночевать сегодня в моей комнате. — Затем пытаюсь притвориться, что я не задерживаю дыхание, как парень, впервые влюблённый, пока жду ответа. Она закатывает свои карие глаза. — Если я решу переночевать сегодня в твоей комнате, я думаю, мы оба будем выглядеть как зомби на выпускном. — Я не против, — отвечаю я, приподнимая брови, чтобы дать ей понять, как мало на самом деле значит для меня сон. Особенно если это выбор между сном и тем, чтобы она была в моей постели. Она наклоняет голову так, что её великолепные локоны падают ей на лицо. Но потом она улыбается и бросает на меня сексуальный косой взгляд, говоря: — Может быть, я тоже. Тот факт, что она крутит кольцо с обещанием на пальце, когда говорит это, только делает её слова намного слаще. Она сказала «да». Эти слова эхом отдаются у меня в голове. Она сказала «да». Я протягиваю руку и убираю один из её великолепных локонов с её лица, позволяя своим пальцам немного задержаться. Её кожа такая мягкая и тёплая, и так приятно прикасаться к ней, что я думаю о том, чтобы прижать её к себе прямо здесь и сейчас, и к чёрту всё, что думают другие. Вместо этого я отстраняюсь и шепчу: — Я обещаю, что дам тебе немного поспать. В конце концов. А потом начинается настоящий ад. — Не смей, чёрт, прикасаться к ней! — рычит мой чёртов придурок-брат. — Это всё твоя вина! Ты и твоя брачная связь — причина, по которой она может умереть в тюрьме, и ты думаешь, что имеешь право прикасаться к ней своими грязными грёбаными руками? — Ух ты, Джексон. — Мекай подходит к нему, пытается схватить его за плечо, но Джексон не выдерживает. Большой сюрприз. Парень всегда был королевой драмы. Но потом он оказывается прямо перед моим лицом, так близко, что я чувствую запах крови, которую он ел на ужин. Это вызывает у меня желание ударить его в горло, но я довольствуюсь тем, что бросаю на него уничтожающий взгляд, когда отвечаю: — Ну, по крайней мере, я не тот придурок, который выбросил свою брачную связь в мусорное ведро, так что, может быть, тебе не стоит слишком быстро подходить ко мне. — Знаешь что? Пошёл ты! — Джексон рычит. — Ты ханжеский придурок, и ты никому не нравишься. Какого хрена ты вообще здесь делаешь? Его слова — прямое попадание, но я не собираюсь плакать из-за этого. Два Вега, ведущих себя как дети, — это слишком много для двух Вега. Вместо этого я рычу: — Очевидно, ты бесишься, так что я назову это победой на сегодня. И вот тебе небольшой совет. Продолжай вести себя как чёртов придурок, и ты тоже никому не понравишься. Я начинаю протискиваться мимо него, злясь на то, что он такой грёбаный ребёнок, но потом он хватает меня и с такой силой прижимает к стене, что моя голова ударяется о камень. И я снова теряю самообладание. — Джексон! — Грейс хватает его, и вид её маленькой руки на его руке заставляет меня по-новому взглянуть на красное. — Джексон, остановись! — Ты просто собираешься стоять там, как колокольчик с хохотом? — Я усмехаюсь, когда он даже не замечает её. Я бы всё отдал, чтобы Грейс смотрела на меня так, как она смотрит на него, а он просто бесится. — Или ты действительно собираешься что-то сделать? У меня нет всего этого чёртова дня, чтобы ты поднял свои яйца. — Хадсон, остановись! — Грейс кричит на меня. Как будто это моя грёбаная вина? Он — засранец, который не может собраться с мыслями. Но уже слишком поздно. Капитан Надутые Штаны разозлился, и из ниоткуда он срывается. Он тянется к моему горлу, а потом начинает сжимать его только потому, что он полный грёбаный ублюдок. — Джексон! Джексон, нет! — Грейс тянется к его руке, и я пытаюсь привлечь её внимание, сказать ей, чтобы она отвалила, потому что мой младший брат действительно в ярости, и я не хочу, чтобы она пострадала. Но она даже не смотрит на меня — большой шок — потому что она слишком занята, пытаясь успокоить ребёнка. Я хочу предложить ей попробовать соску в следующий раз, но он начинает вникать. Я так зол на этого маленького придурка, что часть меня хочет выбить из него всё дерьмо прямо здесь, но есть другая часть меня, которая хочет посмотреть, как далеко он зайдёт. По крайней мере, до тех пор, пока он не начнёт использовать свой телекинез, чтобы прижать меня к стене. Маленький засранец. — Пожалуйста. — Грейс ныряет между нами и встает прямо перед лицом Джексона со своими большими карими глазами и милой улыбкой, хотя в данный момент меня душат. На секунду я думаю о том, чтобы взорваться и использовать свою силу, чтобы убедить его отвалить к чёрту, но я не хочу делать это с ним, если только я действительно не думаю, что он собирается убить меня. И если мы дойдём до этого момента, то нам всем крышка. Но сейчас он на самом деле больше хочет причинить боль и унижение, чем на самом деле пытается убить меня, так что я подожду своего времени. Грейс, похоже, этого не знает, хотя, учитывая, что сейчас она обхватила его руку своими пальцами и пытается оторвать его от меня. Я бы что-нибудь сказал, но он врезается мне в горло, так что там не так много, что можно использовать для озвучивания. — Давай, Джексон — говорит она голосом, который нельзя игнорировать. — Не делай этого. Он даже почти не смотрит на неё. Но все остальные сейчас в беспорядке, кричат на Джексона, пытаются оторвать его от меня, и это всё ещё не работает. Я думаю, что скоро мне придётся что-то делать, иначе все будут в полном шоке. Очевидно, они просто не ведут соперничество между братьями и сёстрами здесь, в Америке, так же, как мы делаем это в Великобритании. А потом Грейс делает то, что заставляет меня дважды подумать, прежде чем позволить этому продолжаться. Моя пара протягивает руку и обхватывает ладонями щёки моего брата. Затем она шепчет: — Джексон, посмотри на меня. Это чёртов удар под дых после того, как она провела выходные в Драконьем Дворе, глядя на меня вот так. Держала меня вот так просто. Он наконец смотрит на неё — конечно, смотрит. Это Грейс, и как он мог этого не сделать? Я бы сделал всё — всё — чтобы она так посмотрела на меня, хотя бы на мгновение. — Всё в порядке, — шепчет она ему. — Я держу тебя, Джексон. Я прямо здесь и никуда не собираюсь уходить. Что бы это ни было, что бы ни происходило. Клянусь, у меня есть ты. Эти слова заставляют меня истекать кровью, но когда Джексон начинает трястись, я на самом деле задаюсь вопросом, происходит ли что-то большее, чем то, что мой брат — плаксивая задница. И когда он шепчет: — Грейс, что-то не так. Что—то… — Я не могу не волноваться. — Я знаю, — отвечает она, и вся комната начинает трястись. Вещи падают со стен, камни трескаются, и рука Джексона сжимается на моём горле так сильно, что у меня начинает кружиться голова. Комната вращается, и всё начинает тускнеть. Ещё тридцать секунд, говорю я себе. Ещё тридцать секунд, и я сделаю что-нибудь, чтобы покончить с этим. Но если я сделаю это, если я ворвусь в его разум, это будет шаг, который я не смогу взять назад. — Только что появилось северное сияние, Джексон, — шепчет ему Грейс, её голос сладкий и лёгкий. — Оно прямо снаружи. Все вокруг нас, её друзья, издают звуки, как будто она делает что-то не так. Но я прожил в её голове достаточно долго, чтобы точно знать, куда она направляется. И хотя мне очень больно думать о ней так — думать о них так — я просто позволяю этому накатить на меня. Я могу вынести эту боль. Я не уверен, что Джексон сможет. — Ты помнишь ту ночь? — спрашивает она. — Я так нервничала, но ты просто взял меня за руку и отвёл прямо с края парапета. Вся комната сотрясается, как будто нескончаемый взрыв сотрясает её фундамент. Но Грейс всё равно не сдаётся. — Ты танцевал со мной по небу. Помнишь? Мы пробыли на улице несколько часов. Мне было холодно, но я не хотела входить. Я не хотел пропустить ни секунды там, с тобой. — Грейс. — Его голос полон муки, глаза разбиты, когда он впервые полностью сосредотачивается на ней. Это то открытие, которого я ждал, шанс решить эту проблему, не пересекая больше никаких границ, но когда Грейс прижимается к нему ещё немного, я наношу удар, возможно, чуть сильнее, чем нужно, и Джексон летит. Мой младший брат ревёт, ударяясь о стену рядом с дверью достаточно сильно, чтобы оставить отпечаток всего тела на многовековом камне. Однако он быстро приходит в себя и подходит прямо ко мне, когда я наклоняюсь и делаю полный вдох впервые за долгие минуты. Джексон замахивается на меня — большой сюрприз — и я уворачиваюсь. Но когда он поворачивается и снова пытается использовать на мне свой телекинез, с меня хватит. — Не смей, чёрт, — рычу я и направляю на него ровно столько силы, чтобы мрамор под его ногами взорвался, открыв дыру, в которую проваливается Джексон. Ему требуется всего секунда, чтобы выскочить и снова броситься прямо на меня. И это прекрасно. Я чертовски много терпел от этой задницы в течение последних нескольких недель, и прямо сейчас с меня хватит. Я истекаю кровью. Все тоже должны это знать, потому что остальные хватаются за Джексона изо всех сил, пока Грейс кружится вокруг меня. — Остановись! — кричит она, и я замираю, даже прежде, чем она продолжает. — Тебе нужно отступить. С ним действительно что-то не так. Она права. Я знаю, что она права — я сам чувствую это в нём. Но я не могу не злиться, что она снова встала на его сторону. Однако ничего не поделаешь, если не считать того, что я сам веду себя как придурок, поэтому я киваю и делаю шаг назад. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как она поворачивается обратно к Джексону, как всегда. Джексон достаточно успокоился, чтобы Флинт и Иден чувствовали себя комфортно, отпуская его. Лука встаёт между ним и мной — немного смешно, что он думает, что остановит ещё одну конфронтацию, но я ничего не говорю. Тем более, что именно Грейс убеждает Мекая отпустить моего брата, прошептав: — Он у меня. А потом она подходит прямо к нему — прямо, чёрт, к нему — и притягивает его в свои объятия. Это ранит сильнее, чем я думал, что это возможно, хотя я понимаю. С моим братом действительно что-то не так, и Грейс — единственная, кому он доверяет справиться с этим. Ладно, неважно. Мне от этого ничуть не легче видеть, как она обнимает его, как его лицо утыкается ей в шею, а их тела изгибаются вместе. И, чёрт возьми, я не хочу этого делать. Я просто больше не хочу этого делать. Меня тошнит от того, что я снова и снова становлюсь вторым после своего брата со своей собственной парой. Я понял. У них есть история. Они любят друг друга. И я люблю их обоих. Если с моим братом что-то не так, конечно, я хочу, чтобы он получил необходимую помощь. Я просто хотел бы, чтобы эта помощь не всегда исходила от Грейс. Они шепчутся между собой пару минут, а я даже не пытаюсь расслышать. Что бы это ни было, это между ними. И как только я буду знать, что она в безопасности, что Джексон не собирается набрасываться ни на кого другого, я уйду. Дам им обоим пространство, в котором они нуждаются. И, я знаю, эгоистично, чтобы дать себе пространство, в котором я нуждаюсь. Потому что трудно не нуждаться в пространстве, когда Грейс начинает говорить на этот раз достаточно громко, чтобы слышала вся комната. — Ты послушай меня, Джексон Вега, — громко приказывает она. — Что бы ни случилось между нами, ты всегда будешь моей проблемой. Ты всегда будешь иметь для меня значение. И мне страшно. Мне действительно страшно, и мне нужно, чтобы ты сказал мне, что с тобой происходит. Он начинает говорить, затем просто качает головой, пока она не шепчет: — Почему Старуха сказала это сегодня? Почему она сказала, что у тебя нет души? Всё внутри меня замирает ещё до того, как Джексон отвечает: — Я не хотел, чтобы ты знала. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал. — Ты хочешь сказать, что это правда? — спрашивает она. — Как? Когда? Почему? Как и все остальные в комнате, я наклоняюсь вперёд, чтобы услышать его ответ, даже когда меня охватывает ужас. Потому что, как бы я ни злился на него и на эту ситуацию прямо сейчас, он всё ещё тот ребёнок, которого я защищал от Сайруса. Всё ещё ребёнок, которого я изо всех сил старался спрятать от гнева Далилы. Всё ещё ребёнок, за которого я решил умереть, когда единственной альтернативой было убить его. — Я знал, что что—то не так — это было неправильно в течение нескольких недель. Поэтому, когда я был в Лондоне в последний раз, я пошёл к целителю, — говорит он Грейс, даже не отпуская её руку. — Что он сказал? — Грейс отвечает. — Он сказал… — голос Джексона срывается. — Он сказал, что когда брачная связь разорвалась, наши души тоже разорвались. И чёрт. Просто жесть. Мне хочется выть, когда ярость, ужас и страх пронзают меня в равной мере. — Что это значит? — спрашивает Грейс. — Как могут быть разбиты наши души? Как они могут… — Её голос тоже срывается. — Это потому, что это произошло против нашей воли — и так жестоко, что это почти уничтожило нас прямо тогда, когда это произошло. Помнишь? — Конечно, я помню, — шепчет она. — Ты сопряглась с Хадсоном сразу после этого, так что целитель почти уверен, что его душа обернулась вокруг твоей и держит твою вместе, так что с тобой всё будет в порядке. Но я… — Один, — говорит она. — Да. И не за что зацепиться, кусочки моей души умирают один за другим. — Что это значит? — спрашивает она. — Что мы можем сделать? — Ничего, — отвечает он, пожимая плечами. — Мне ничего не остаётся, Грейс, кроме как ждать, пока моя душа полностью не умрёт. — Что произойдёт потом? — шепчет Грейс. Его усмешка горька. — Тогда я стану монстром, которым все всегда ожидали меня видеть. Ещё много разговоров, ещё много ужасных новостей, которые нужно обсудить, но я почти ничего из этого не слушаю. Потому что больше нечего сказать, что имеет значение. Больше нечего сказать, что что-то изменит. Ни Грейс, ни я не сможем жить спокойно, если позволим Джексону потерять свою душу. Мы ни за что не смогли бы быть вместе, если бы знали, что это означает навсегда уничтожить Джексона. Не тогда, когда мы оба любим его так сильно, как любим, и не тогда, когда мы оба уже многим пожертвовали ради него. Грейс оборачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, но я уже знаю. Я знал это с того момента, как слова слетели с губ Джексона. Поэтому, когда она произносит «Прости», это даже не задевает. Как это могло случиться, если удар по телу был нанесён пять минут назад? И поэтому я делаю единственное, что в моих силах. Я ухожу. Некуда идти, не с кем быть. Самые близкие люди, с которыми я дружу, находятся в фойе, утешая моего брата. Так и должно быть. Но моя ночь прошла совсем не так, как я думал, так что мне нечем занять свои мысли, когда я спускаюсь по лестнице в свою комнату. Я попросил Грейс вернуться сюда со мной раньше, потому что хотел быть с ней. Но я также сделал это, потому что хотел посмотреть, что она скажет. Я хотел знать, имело ли то, что произошло в Нью-Йорке, для неё такое же значение, как и для меня, или это было просто что-то, что осталось там. Когда она сказала «да»…когда она сказала «да», я не думаю, что когда-либо был счастливее в своей жизни. А теперь, полчаса спустя, всё полетело к чертям собачьим. И всё, что мне нужно для этого показать, — это ушибленное горло и долгое существование без пары. Судьба действительно непостоянная, непостоянная сука. Но какова альтернатива? Правда в том, что её нет. И никогда не было, несмотря на надежду, которая бьётся, как оперённые крылья, глубоко внутри меня вот уже несколько месяцев. Грейс и Джексон принадлежат друг другу. Даже если Вселенная этого не постановила, Кровопускательница и какая-то тёмная магия сделали это. Теперь от этого никуда не деться. Может быть, этого никогда и не было. Я был просто слишком наивен, чтобы понять это. Когда я возвращаюсь в свою комнату, мне нечего делать. Выпускной завтра, так что никаких школьных занятий. Никаких ночных занятий. Не с кем поговорить. И хотя я провёл свою жизнь в одиночестве, после этих последних нескольких недель с Грейс и другими, одиночество внезапно кажется наказанием. Тишина действует мне на нервы — что смешно, но так оно и есть, — поэтому я включаю немного Дермота Кеннеди просто для шума. Затем я быстро принимаю душ. Когда я выхожу, я сопротивляюсь желанию проверить свой телефон, чтобы узнать, написала ли мне Грейс. Это сложнее, чем должно быть. Всё в порядке, говорю я себе, выпивая бутылку воды несколькими глотками. Всё в порядке, говорю я себе, когда включаю камин и заставляю его гореть. В любом случае это бы не сработало, успокаиваю я себя, садясь на диван. Со мной всё в порядке. Всё в порядке. Я повторяю это как мантру, повторяю до тех пор, пока не поверю в это. Повторяю это до тех пор, пока я, наконец, не смогу поднять свой телефон и написать Грейс в ответ на то, что оказалось полудюжиной сообщений, которые она мне прислала. Грейс: Привет Грейс: Ты в порядке? Грейс: Мне так жаль Грейс: Я не знаю, что ещё делать Грейс: Ты там? Грейс: Я бы хотела, чтобы всё было по-другому Хадсон: Я в порядке Хадсон: Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо Грейс: Хадсон, пожалуйста Хадсон: Спокойной ночи Я положил телефон на край стола рядом с диваном. Видишь, это было не так уж и ужасно. Всё это на самом деле нехорошо и неплохо. Это просто то, что есть. Проще простого, как всегда говорит мне Мэйси, когда мы играем в шахматы. Проще простого. Больше мне нечего сказать. Убеждённый, что я держу своё дерьмо под контролем, я беру книгу, лежащую рядом со мной на диване, ту, которую я читал перед тем, как мы отправились в Драконий Двор. Я открываю её на странице, которую заложил в закладки, и начинаю читать. Я даже пробегаю две страницы, прежде чем понимаю, что читаю. И когда Дермот Кеннеди переключается на песню Джей Пи Сакса и Джулии Майклс «Если бы наступил конец света», слова, плывущие у меня перед глазами, наконец-то осознаются. И вот тогда я делаю единственное, что может сделать ещё один придурок, который отказывается от своей брачной связи. Я подхожу к началу книги, вырываю первую страницу из Двадцати любовных стихотворений Пабло Неруды и «Песни отчаяния» — той самой книги, которую я подарил Грейс на её день рождения, — и бросаю её в огонь. Я делаю то же самое со второй страницей. И третьей. И четвертой, и пятой, и шестой. Не успеваю я опомниться, как сжигаю всю книгу. И я всё ещё не в порядке. Более того, я почти уверен, что больше никогда таким не буду.