And come what may!

Как только они встретились взглядом всё сразу стало понятно, ему — по крайней мере одному из них — захотелось видеть эти глаза каждый день. На завтрак, обед и ужин. Сонные, наполненные гневом или любовью. Хотелось видеть их в любом виде, с любой сервировкой. Глаза первого приятного цвета кофе, кажется, будто, подойдёшь ближе и почувствуешь его запах, вкус и растворишься, как кубик сахара в его тёмных волнах. Вторые — как воды ледяного источника для медитаций в родном ордене первого. Смотришь — и тебя сразу прошибает озноб, хочется обнять себя и потереть как следует ладони. Такое описание, как нистранно, вызывало у Сычжуя лишь мысль о том, как эти глаза преобразуются и как будут выглядеть будучи наполненными нежностью и заботой. Как потрескается лёд и потеплеет взгляд. А видеть их такими в будущем хотелось очень-очень, хоть и страшно признаваться себе в этом. Он старался ловить этот взгляд как можно чаще, хотя каждый раз страшно смущался и опускал свои собственные глаза куда-нибудь в сторону, молясь, что обладатель льдинок, отражающих не менее холодную душу, не заметит его реакции. Хотя, может, лучше, чтобы он сам заметил? Тогда Цзян Ваньинь сам подойдёт к нему и расставит все точки над «и». Скажет о взаимности, о которой ланец даже и не смел мечтать или скажет о том, какой он глупец, как отвратителен и попросит больше не приближаться к нему без веских на то причин. Сычжую было до чёртиков страшно признаваться в своих чувствах. Говорить о таких вещах с мужчиной, да к тому же, намного старше его, для юноши было сродни ужасному греху. Он был скован по рукам и ногам консервативными правилами своего ордена: деда, приёмного отца, дяди и других многочисленных родственников. Кажется, будто его заперли в тёмном подвале и он, опутанный страшно тяжёлыми цепями, сидел на стуле и кричал, кричал, но его истошному крику не внимал никто. Его тюрьму затапливала вода, он тонул, беспомощно, как рыба открывая-закрывая рот, пуская пузыри, но его никто не слышал. Он и сам не слышал своего голоса, его душило и тянуло что-то вниз, нежно обхватывая горло ледяными руками. Всё глубже и глубже, где света нет уже совсем, а только мутная глубь, в которой таился серо-зелёный мерзкий ил и мелкие полупрозрачные рыбёшки. Он отрицал свои чувства очень долго и понял, что больше не сможет этого делать, когда узнал, что Ваньиня ранили. Глава Цзян повстречался с мерзким созданием, которое могло создать несколько своих копий и незаметно атаковать, стреляя тонкими иглами, наполненными жгучим ядом, способным полностью сковать движения отравленного на сутки, недели, месяцы. Умереть от голода или увидеть в предсмертных агониях смердящую пасть дикого зверя — не слишком приятный конец. Хорошо, что спустя пару дней юные адепты кое-как смогли вытащить главу из этого адского леса, который, как казалось на тот момент самому Ваньиню, тянул к нему свои чёрные, когтистые лапы, хватал его за ноги и тащил обратно, заглядывая в душу мутными, белыми, совершенно нечеловечьими, глазами. Открывал рот и дико, но совсем беззвучно вопил в лесной глуши. Он мог бы умереть там, Ваньинь точно знал. Будто только там ему по-настоящему стало страшно. Он не боялся смерти. До этого момента ему казалось именно так. Что же его так напугало тогда? Он не знал. Быть может, то были последствия яда? Лёжа там, на жёстких корнях деревьев посреди леса, он глядел в ночное звёздное небо и многое переосмыслил. В частности, несмотря на присутствие Цзинь Лина в своей жизни, что он одинок неимоверно. И не потому, что никому никогда не был нужен и совершенно безразличен, а потому, что сам отталкивал окружающих. Будто боялся, что пришедшие к нему новые люди разочаруются в нём, как только узнают лучше. У него был его орден, который словно заменял ему всех тех, кто обычному человеку так необходим. И ему было этого достаточно. До этого времени. Он жил им, дышал и отдавал ему всего себя. От него приятно пахло воспоминаниями о прошлой лучшей жизни. Когда у него была семья, пусть и не идеальная, но вполне реальная. Кажется, что он немного сошёл с ума, хватаясь за стены своего ордена, как за спасительную соломинку. Он тоже тонул, хотя сам не совсем осознавал этого. Главы других кланов были на собрании на другом конце Поднебесной, сам Ваньинь не попал туда, только из-за неожиданного предупреждения о том самом чудовище, с которым, как он думал, юные адепты справиться были не в состоянии. А не справился он сам. Это…довольно неожиданно. Глава Цзян думал, что такое уже давно невозможно. Это не демон, не целый орден, ощетинившийся вдруг против него одного. Добавилось чувство беспомощности, паника, будящие его по ночам, окатывая ледяной водой и заставляя задыхаться, утыкаться лицом в подушку, яростно сжимая сильными руками одеяло, жалобно трещавшее в ответ. Сычжую было не лучше. Его наполнил всепоглощающий ужас. Услышав новость, он потерял все краски самой своей натуры. Он будто весь посерел и превратился в чёрно-белую открытку. Налюдях он старался вести себя как обычно, невзначай интересуясь состоянием главы Цзян. Когда он оставался в одиночестве его захлёстывал страх. Уже три дня Ваньинь у себя дома, но лучше ему пока не становилось. Четыре дня, пять, неделя. Это похоже на страшный сон, который мучает юношу и никак не хочет заканчиваться, выпивая из него все соки. Внимательный Цзинъи волновался за друга. Сычжую любовь приносила только боль и это крайне печалило первого.                                 ☆☆☆ Цзян Чен чувствовал себя хорошо. Просто прекрасно. За исключением странного взгляда, направленного на него со стороны юного ланьца. Он смотрел внимательно, совсем открыто, то ловя каждый взгляд, то всматриваясь в сам силуэт, но неожиданно страшно смущаясь, когда А-Чен оборачивался на ощущение жжения в спине. Они виделись довольно часто — ордены Лань и Цзян устраивали совместный большой праздник — Фестиваль драконьих лодок. Участники традиционно будут соревноваться на воде в скорости, вдоль улиц будут установлены лотки с угощениями, на домах повесят всевозможные украшения, и фонари вечером станут обрамлять праздничное настроение своим мягким светом. Всё это надо как-то организовать, а потому Цзэу-цзюнь со своими приближёнными часто навещал Пристань Лотоса, а Саньду Шэншоу, в свою очередь, ездил в Облачные Глубины. Несмотря на давние разногласия, традиции надо было соблюдать. Сычжуй был рад видеть, что с дорогим ему человеком всё хорошо. И правда, что может быть лучше? Впрочем, кое-что, всё-таки, может — видеть этого самого дорогого человека рядом с собой. Но Сычжуй боялся, хоть и наконец признался себе в любви к Корню всего хаоса. Правила ордена его не отпускали, держали крепко. Он даже начал думать оставить всё, как есть. Даже если его чувства взаимны, и его не засмеют, то что будет дальше? Они будут встречаться тайно? Или он переедет в Пристань Лотоса? Может, они сбегут вместе? Много вопросов — мало ответов. Подростковые мечты и желания окутывали юный ум тёплой пеленой. Это было так приятно! Чувства всё росли и росли, становясь сильнее чуть ли не с каждой встречей. Теперь уже абсолютно весь глава Цзян с головы до пят был изучен. И чёрные, как тушь, блестящие волосы, туго затянутые в пучок, и орнамент на подоле его, таких изумительных, пурпурных одежд. Даже Цзыдянь был прекрасен — как семейная реликвия он смотрелся на красивых, сухих пальцах, очень величественно. Хотелось, чтобы он этими пальцами потрогал. Везде, где только можно. А потом, сначала неглубоко, а потом старательно и нежно растягивая стенки, сначала одним пальцем, потом добавляя ещё один и ещё один, подготавливая, и так вцелом податливое тело. Или провёл бы жёсткими широкими ладонями по спине и пошёл ниже, обхватывая упругие ягодицы так, чтобы остались синяки. Цзыдянь бы тоже оставил свой едва заметный след — жгуче-холодную полосу, чтобы дрожь по коже, такая же, как и от рук носителя кольца. Влажные фантазии стали преследовать юношу совсем недавно, но какими яркими они были. И как сам Сычжуй будет выгибаться, опираясь на твёрдый пресс возлюбленного, под напором диких ласк и такого жгуче-приятного чувства внизу. Как будет сладко несдержанно постанывать и закатывать глаза, а Саньду Шэншоу с нескрываемым наслаждением будет внимать этой музыке. Так же, как приятной мелодии, сыгранной на гуцине дяди А-Юаня. А потом. Юноша сглотнул и постарался отвлечься от гразных мыслей в своей голове. Они подплывали к Пристани.                                 ☆☆☆ Невысокий парень с добродушным взглядом, таким же, как у Цзэу-цзюня, снова внимательно всматривался в лицо и тело Цзян Ваньиня. Будто хотел отпечатать в памяти его образ и вспоминать потом и перед сном и перед завтраком и за ужином. Ваньинь не мог больше оставлять этот взгляд без внимания: окружающие тоже стали его замечать. Самому ему не было страшно стать объектом насмешек, но ввиду последних событий, он решил, что стоит позаботиться хотя бы о нём — том, кто испытывает к нему явную симпатию. Ваньинь вздохнул было, собрался с духом и отправился следом за Сычжуем, после очередного собрания. Он старался медленно идти следом за юношей и когда тот остался один — Цзинъи ушёл к Лань Сиченю по какому-то делу — замер от удивления. Сычжуй стоял под недавно распустившейся сакурой. Её нежные розовые цветочки только-только раскрылись и приветливо смотрели на яркое солнце, что согревало их теплом. Даже издали было видно, как свет проникал сквозь лепестки, высвечивая тоненькие прожилки, делая цветы такими  хрупкими… И Сычжуй смотрелся под ними великолепно. Он сам был похож на молоденькую нежную сакуру. Подул ветер и опавшие лепестки закружили вокруг юноши. Его каштановые волосы растрепались и он неловко заправил прядь за ушко. Сычжуй улыбался каким-то своим мыслям и его щёки слегка порозовели. Цзян Чен хотел было подойти ближе, но не решился портить такую картину. Не хочется разбивать юноше сердце сейчас.                                ☆☆☆ Стоит подождать. Надо ждать. Не сейчас. На собраниях он говорил вещи, такие умные для девятнадцатилетнего мальчика. И руководил процессом так уверенно. Улыбался очаровательно. Ваньинь не глупый подросток, чтобы влюбляться в кого-то так просто! Но произошедшее под деревом никак не выходило из его головы. Он давно разменял четвёртый десяток лет и теперь, когда решился открыть своё сердце для чего-то нового, все те застоявшиеся, словно закупорившиеся на самом дне бутылки, чувства тогда ещё совсем молодого парня вырвались наружу. И теперь он смотрел по-другому. На многие вещи. И небо больше не серого цвета, оно обрело давно утерянные оттенки. Ранним утром оно было бледно-голубым, отдавая прохладой и свежестью. Ближе к обеду оно синело, приобретая аквамариновый оттенок, а вечером старалось уподобиться самому ордену Юнь Мэн Цзян и окрашивалось во всевозможные лиловые, розовые, оттенки. Так красиво. И Сычжуй на заднем плане, к ужасу и отвращению к самому себе главы Цзян, придавал ещё большей красоты. Как мальчишка. Убрать бы всё это из головы.