And come what may!

Хватит. Мужчина твёрдо решил для себя, что влечение к кому-то настолько младше — это не про него. Если присмотреться внимательней, то становилось очевидна разница — он испытывал к пареньку чувства. Он признал это совсем недавно и когда это произошло, то на него, должно быть, нельзя было взглянуть без трясущихся поджилок — адептам его ордена и без того доставалось нехило, а когда у главы Цзян плохое настроение — пиши пропало. Он метал фиолетовые молнии из глаз и попятам за ним следовала чёрная тень, делая из него настоящего демона с плетью в руках, которой бил, ой как, больно. Страшно, очень страшно. Адепты шушукались у него за спиной, пытаясь понять причину происходящего, но острый слух и цепкий взгляд тут же находили бездельников, отлынивающих от своих занятий. А Сычжуй всё так же цвёл при виде него. Он старался как мог сдерживать свои чувства уже очень долго и решился признаться в последний день совсем недавно начавшегося праздника. Ему было страшно. Очень. Но и терпеть эту дикую неопределённость было уже невозможно. Пусть бы он ответил взаимностью или послал его куда дальше, сказал бы как можно грубее, чтобы тот катился прочь или даже холодно посмеялся над его робкими чувствами. Так он не будет думать о том, что у него ещё есть шанс на что-то. Мягкий отказ — страшно, намного страшнее, чем если бы его отшили громко. Это было бы больно, но злиться на мужчину он не смог бы, всё ещё лелея надежду на их светлое будущее. Если бы Ваньинь накричал, тогда он бы просто ушёл залечивать свои раны, а потом…встретил кого-то другого, кто подобно главе Цзян разжёг в нём неугасающее пламя чувств. Пора прояснить ситуацию. И будь, что будет!                                    ☆☆☆ Праздник пролетел незаметно. Вечные пляски, веселье и — ничего себе! — выпивка. (Юноши первый раз были на таком празднестве, им до этого просто не разрешали, слишком маленькие, мол) Распитие алкогольных напитков на территории Облачных Глубин запрещено. А сегодня настоящее раздолье — все заняты и  — ужасно странно — пьяный Сичень-гэ сам уже слегка порозовел и о чём-то своём хихикал, кокетливо прикрывая нижнюю половину лица рукавом ханьфу. А потому, крайне довольный происходящим, Цзинъи, стоял возле одной из лавок и уже напился в стельку, развязно махал руками, плакал и горланил о том, что жизнь к нему несправедлива, раз его лишали такого удовольствия раньше. Сычжуя, конечно, немного беспокоило состояние товарища. Ко всему прочему, он никак не хотел ложиться спать! И признание откладывалось. Такой чудесный вечер и, самое главное, последний день празднования. Сычжуя одолевало отчаяние, он боялся, что возможности в ближайшее время так и не представится. Как раз тогда, когда он наконец собрался с мыслями и даже отрепетировал, что скажет. Но решение пришло само. Точнее, сам. Ваньинь прогуливался вдоль лавок, ломящихся от лакомств, и фонарей, свет которых ложился на его лицо, мягко очерчивая его контуры. Он безмятежно окидывал взглядом происходящее и поразительно вписывался в картину в своём довольно простом пурпурном ханьфу, которое ему несомненно очень шло. Когда те, кто знал главу в лицо, кланялись ему, он вежливо кивал в ответ. Он так бы и шёл по дороге, если бы не заметил Сычжуя. Тогда он на мгновение замер и…просто пошёл дальше, так же отвечая на поклон кивком. Это не было странностью, ведь Цзян Чен почти никогда просто так не заговорил бы с адептами, тем более, другого ордена. Сычжуй оглянулся в поисках Цзинъи, который, стоя рядом с ним, подозрительно затих. К счастью, юноша был на месте. Только опёрся о столб и что-то бормотал. Тогда А-Юань подошёл к нему и, взяв под руку повёл с ярких праздничных улиц в тихое цзинши, где, в противовес шумной улице, было слышно только стрекотание сверчков. На этот раз друг не сопротивлялся и Сычжуй смог относительно спокойно дойти вместе с ним до дома без приключений. Цзинъи плюхнулся на кровать, за что-то извинился и сообщил, что теперь Сычжуй может бежать к своей истеричке. А-Юань опешив сначала, но недолго думая, решил воспользоваться случаем и, закатав юношу в одеяло и удостоверившись, что тот никуда не денется и не наделает глупостей, ушёл. Он бежал по улице, вглядываясь в пейзажи перед ним. Всё в голове смешалось и, казалось, что юноша потерялся в этом круговороте витрин и людей. Гул голосов заполнял уши, мешая сосредоточиться. Когда они с Цзинъи только пришли, кажется, народу было меньше. Теперь уже сложно понять, где именно в последний раз он видел главу Цзян. Тогда он в растерянности остановился на перекрёстке и, замученный одышкой, поднял голову вверх, глядя на луну над ним, которая удивительно напоминала ему своей холодностью его А-Чена. Он очень удивился, когда почувствовал, как кто-то приобнял его за плечи. Не может быть. Верно, не может. Это был Лань Сичень. Он тепло улыбался и, кажется, начинал трезветь. — Цзэу-цзюнь, вы…? — Ответом на вопрос был лёгкий толчок в спину: — Он шёл туда, когда я видел его пару минут назад — — Откуда вы знаете, кого я ищу? — Глава Лань только усмехнулся: — Слепой бы заметил. Беги скорее — Сычжуй кивнул и отправился в указанную сторону. В груди разлилось приятное тепло, греющее нежную душу парня. Цзэу-цзюнь…но это не делало ситуацию лучше. Думая о том, что скажет ему Ваньинь, хотелось развернуться и убежать обратно греться в цзинши под одеялом. Всё-таки просто любоваться им намного легче, чем признаваться в любви. Но отступать было уже поздно. Он прибавил шагу. Быстрее, надо найти его как можно скорее. Перед его глазами мелькнуло ярко-фиолетовое пятно. Он закрутил головой в поисках того самого, уже ставшего в какой-то степени родным, стройного силуэта мужчины. Он стоял к Сычжую спиной, заложив за неё руки, и взору второго предстали широкие плечи к которым так хотелось прижаться. Первую любовь он не забудет никогда, даже если страшно захочет. Прилив страха и нежности. И Сычжуй уже стоит совсем рядом. Он неловко позвал: — Глава Цзян? Я хотел бы поговорить с вами — Ваньинь обернулся. Он не был удивлён. — Да. Говори — Он смотрел несколько настороженно, словно уже знал, о чём пойдёт речь. Поджал губы. Внутри него будто шла борьба не на жизнь, а насмерть. В это время все заготовленные слова Сычжуя куда-то испарились. Он помолчал с минуту и, открыв рот, уже готов был что-то сказать, как его перебили: — Я гожусь тебе в отцы — Ланьца это высказывание немало удивило. — В очень молодые отцы. И что с того? — Глава Цзян криво усмехнулся, вокруг глаз залегли мелкие мягкие морщинки. — Мы не можем быть вместе — Этого Сычжуй и боялся. — Почему вы так думаете? — — Ты умный парень, Сычжуй. Сам должен понимать — — Не понимаю. Отказываюсь. Лучше бы вы накричали на меня, чем говорить такие слова настолько мягким голосом — — Отчего же? — — Теперь мне придётся волочиться за вами до конца жизни, добиваясь признательности — Цзян Ваньинь покачал головой. Ему тоже было нелегко, особенно после таких слов. Но он был спокоен. Удивительно собран и готов ответить на любой вопрос парня. — Вы ведь тоже меня любите? — Кроме этого. — С чего бы? — — Вы…сильно нервничаете, когда я рядом. Мне кажется, будто вы вымещаете негодование на своих учениках. И не мне одному — Он замолчал и, не смея посмотреть на него, лишь услышал, как Ваньинь резко втянул воздух. Юноша не уйдёт. Гештальт должен быть закрыт. Ваньинь хмыкнул. Он очень устал. Борьба не только с чувствами юноши, но и с самим собой — это, оказывается, так трудно. Раньше он этого не замечал. —  Пойдём к набережной, прогуляемся — Сычжуй согласно кивнул и они отправились с оживлённых улиц на узкие деревянные дорожки, которые составляли чуть ли не треть всей территории города рядом с главным зданием клана. Тут было значительно тише. По дороге они по большей части молчали и стоило им отойти о толпы подальше, как Ваньинь сказал: — Ты совсем молод. Ещё встретишь того, кто полюбится тебе — Будь это так просто, Сычжуй бы не стоял здесь. — Я думал об этом. Так могло бы быть, если бы вы грубо меня отшили — — Грубо…? — Он замолчал на мгновение, что-то решил для себя и неожиданно громко закричал: — Тогда катись отсюда! Иди к чёрту, пока я тебе ноги не переломал, грёбаный обрезанный рукав! — — Уже поздно. Ничего не поделаешь — Сычжуй неловко улыбнулся, а глава в свою очередь засмеялся и ответил: — Тогда ты не оставляешь мне выбора. Ты отдаёшь себе отчёт в этом? — — Что? — Сычжуй недоумённо хлопал ресницами. Внезапно его осенило. Будто кому-то могло понравиться, что на него бросают печальные взгляды и время от времени приходят и молят со слезами о взаимности. Не одному ему было бы плохо. Теперь он даже чувствовал себя эгоистом. Всё это время… Он даже не мог выразить словами, что чувствовал в тот момент. Как глупо! Ужасно глупо! Хотя… Он забегал глазами из стороны в сторону, не зная, что сказать. Ваньинь снова покачал головой. Он понятия не имел, что делать. Он повернулся, всматриваясь в водную гладь, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы. Постоял пару минут и, улыбнувшись, приблизился к лицу парня. Казалось бы нерушимая, крепость рухнула так легко. Какой же он извращенец. — Ты правда этого хочешь? Твои родственники не примут тебя такого — Слова отозвались в сердце юноши болью. — Не все — По крайней мере, Цзэу-цзюнь был на его стороне, а значит, всё не так уж плохо. Ваньинь засмеялся. — Тогда будем решать проблемы по мере их поступления, да? — Он мягко прикоснулся к губам парня, оставляя невесомый, но такой значимый поцелуй. Их дыхание стало единым всего на пару секунд, но и этого хватило, чтобы Сычжуй опьянел от происходящего. Его сердце бешено забилось и зрачки расширились, словно он попробовал наркотик. Его губы тронула мягкая улыбка. Он, обвивая шею самого дорогого ему человека на всей планете, ответил: — Да — И будь, что будет!