Новый знакомый

      Начинать новый день было нелегко. В горле стоял ком, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, будто пытаясь удержать то, что всё равно ускользало. В висках пульсировало, в груди ныло, но отступать было нельзя. Только вперёд. Всегда только вперёд.       Прошлый вечер ещё жил в нём жгучим воспоминанием — её смех, дрожь ресниц, теплые пальцы, вплетённые в его волосы. Всё это теперь существовало только в его памяти, как похищенное сокровище, которым нельзя поделиться. Может, так и должно быть? Может, судьба специально даёт нам испытания, чтобы проверить, насколько сильно мы можем любить? С этим безумным девизом Макс шагнул в дом престарелых, и первое, что увидел, — её. Всегда её. — Мия, — протянув руку для пожатия, девушка приветливо улыбнулась. — Очень приятно познакомиться. — И мне… — выдавил Макс, с трудом заставляя свои пальцы сомкнуться вокруг её ладони. Такая маленькая, такая тёплая. И такая чужая.       Хотелось трясти её, целовать до синяков, кричать — только бы эти серые глаза наконец узнали его. Но вместо этого… вместо этого он просто сжал её руку на секунду дольше, чем положено. И, несмотря на все разумные доводы, обида на девушку, неясная в своей причине, разрасталась в нём опухолью, хоть и безосновательно. В этом виноват лишь он сам, никак не Мия, которая не выбирала такую жизнь. Она остаётся жертвой, даже принося боль другим.

Какой же он идиот…

      Мириться с этим не хотелось, отступать не хотелось. Должен же быть выход, должен быть способ! Сердце и разум, впервые за долгое время, вопили в унисон о готовности действовать. Три бессонные ночи, двенадцать чашек чёрного кофе и сорок семь вкладок в браузере — от статей в медицинских журналах до форумов отчаявшихся родственников. Макс перерыл всё: экспериментальные методики в Цюрихе, спорные исследования в Токио, частную клинику в Бостоне, где слепой нейрохирург обещал «перезагрузить» память.       На рассвете четвёртого дня, когда пальцы уже не слушались от усталости, он наткнулся на него. «Протокол Шепарда — 7 из 20 пациентов показали улучшение эпизодической памяти…» Всего три строчки в архивном номере «The Lancet» — британского еженедельного рецензируемого общего медицинского журнала, но сердце его рванулось вперёд, как затравленный зверь, почуявший запах свободы. Теперь он стоял перед дверью кабинета миссис Прайс, сжимая распечатку. — О, Макс, ты как раз вовремя. Хотела тебя попросить… — миссис Прайс резко оборвала себя, заметив, как он стоит в дверях — плечи напряжены, пальцы впиваются в дверной косяк, на висках выступил пот, несмотря на прохладу в кабинете. — Что-то случилось?       Она не торопила его, давая время перевести дыхание — тяжёлое, хриплое, будто он пробежал марафон через все круги ада, а не по коридорам дома престарелых. — Я нашёл… — проговорил Макс, кладя на её стол бумаги. — В Швеции. Метод транскраниальной… — Стимуляции, — закончила она за него, будто прочитала мысли. Но она знала об этом и, кажется, уже очень давно. — Через гиппокамп. Да, Макс. Я знаю. — Вы… знали? — его пальцы непроизвольно сжали край стола до побеления костяшек. — И ничего не… — Ты ведь не думаешь, что я не пыталась? — женщина тяжело выдохнула, силясь не сорваться на очередного умника, начитавшегося статей в интернете. — Всё это бредни чокнутых фанатиков. — Но как же… — он потянулся к бумагам, к своему последнему спасительному кругу, но рука вдруг повисла в воздухе. — Хватит! — её кулак обрушился на стол с такой силой, что подпрыгнула стоящая на краю чашка. Звук резанул по ушам и подействовал верно, дав миссис Прайс возможность спокойно объяснить. — Я потратила на это два года жизни и все свои сбережения! Я таскала бедную девочку ко всем врачам и шарлатанам, кто обещал нам хотя бы несколько процентов положительного результата. — она вдруг встала, собрала принесённые парнем бумаги и выкинула их в мусорное ведро у стола. — Я сделала всё возможное и даже больше, только чтобы понять, что никто не сможет ей помочь. Никто не воскресит умершую часть мозга. — Почему вы не сказали сразу? — голос сорвался на хрип. — Что нет никаких шансов? Что все эти годы… — Я говорила. В первый же день. — тётя Мии вдруг улыбнулась — криво, некрасиво, будто мышцы лица забыли, как это делается. — Ты просто не хотел слышать…       «Это не лечится, не в её случае.» — болезненным эхом в памяти прозвучали слова. За окном послышались голоса. Мия, разговаривающая с кем-то из стариков, её смех, лёгкий, как шелест листвы, донёсся через приоткрытое окно. Миссис Прайс инстинктивно повернулась к звуку, и Макс увидел, как по её щеке скатывается слеза. Ей тоже тяжело, тоже больно, а он только ворошит эти чувства… — Прости. — её рука вдруг коснулась его плеча, но тут же отпрянула, будто обожглась. — Я не думала, что ты так к ней привяжешься… — Я не… — горло внезапно сжалось так, что стало трудно дышать. А есть ли смысл врать или отнекиваться, когда всё и так написано у него на лице? — Просто не хотел верить, что это навсегда.       Телефон на столе завибрировал, напоминая о мире за пределами этого кабинета: о работе и важных делах, о привычном и спонтанном, и о том, что время движется вперёд, не замирает в моменте. Миссис Прайс вновь погрузилась в свой мир, спрятавшись в нём от парня, чей взгляд стал пустым и бесцельным. Кажется, она только что убила все его надежды. Поставила точку.

***

      Экран ноутбука мерцал в темноте, отбрасывая синеватый свет на усталое лицо Макса. Он сидел на кухне в полупустой квартире, перед ним — третий за вечер стакан виски. Лёд уже растаял, разбавляя алкоголь до безвкусицы, но он всё равно сделал глоток, морщась от горечи. А в голове звучал один и тот же вопрос: «Какого чёрта я делаю?»       Он старательно избегал её. Не заходил в общий зал, выбирал самые дальние коридоры, боролся с рефлексом обернуться на знакомый смех. Наивный идиот… Потому что стоило Максу закрыть глаза и она была тут, вся. От солнечных зайчиков в серых глазах до той особой манеры прикусывать нижнюю губу, когда она о чём-то сосредоточенно думала…       Виски внезапно показался противным на вкус, а в душе стало больно и пусто одновременно. Макс отодвинул стакан и в очередной раз перечитал письмо, что пришло сегодня на его электронную почту: «Скаутский лагерь «Серебряный ручей» приглашает вас на должность старшего инструктора…» Идеальное предложение — всё, о чём он мечтал последние месяцы: чистый воздух вместо больничного запаха, костры вместо флуоресцентных ламп, детский смех вместо старческого брюзжания. Одно нажатие — и завтра он сможет дышать полной грудью. Одно слово — и этот кошмар наконец закончится.       Но когда веки снова сомкнулись, перед внутренним взором нарисовалась картина: кухня дома престарелых, мыльная пена до локтей, Мия, брызгающая на него водой и хохочущая так заразительно, что он, взрослый мужик, начал дурачиться в ответ. Этот смех теперь жил у него в грудной клетке, застрял где-то между рёбер, и никаким скаутским лагерем его оттуда не выковырять.       Макс резко встал, чуть не опрокинув стул. Он прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Почему так сложно? Она ведь даже не вспомнит, что он ушёл. Не вспомнит, что он вообще был. — Я буду помнить, — проговорил он в тишину и налил новый стакан.       Ему просто нужно время, нужно всё обдумать и решиться. На столе рядом с ноутбуком лежал блокнот — тот самый, потрёпанный, с оторванным уголком обложки, который он и сам не знал, зачем забрал домой. Макс машинально потянулся к нему, перелистывая страницы. Здесь были её короткие записи, сделанные дрожащей рукой: «Сегодня завтрак — овсянка», «Тётя сказала носить свитер», «Не забыть лекарства в 15:00». А на последней странице единственная строчка, обведённая несколько раз до дыр в бумаге: «Макс. Помогает мне. Хороший парень, с ним весело».       Пальцы сами собой коснулись написанного. Это было всё, что осталось от него в её памяти. Всё, что она смогла удержать. И то, только на бумаге…

***

      Дни шли, и времени на раздумья у Макса оставалось всё меньше. Да и, если честно, думать тут было не о чем — он просто тянул время, пока была такая возможность. Машинально выполнял свою работу, раздавая лекарства и меняя постельное бельё, даже не осознавая собственных движений. Руки помнили всё сами, а мысли витали где-то далеко. Только нежный голос девушки вырывал его из этого оцепенения. — Прости, если докучаю своей болтовнёй… — не получив за последние минут двадцать ни одного слова в ответ, Мия виновато поджала губы.       Макс вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Его взгляд автоматически зафиксировался на её руках — ногти обкусаны до кровавых заусенцев, на указательном пальце свежий порез от бумаги. Эти мелкие раны почему-то жгли глаза ярче любых слов. — Нет, всё в порядке, просто… — он провёл ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль с век, — не спится последние ночи. Не обращай внимания. Ты здесь ни при чем…       Ложь выскользнула так гладко, будто он репетировал её перед зеркалом. Хотя какая это ложь? Она действительно не была виновата. Виновата была болезнь. Виновата была жизнь. Виноват был он сам, за то, что позволил себе… — Тебя что-то гложет? — в её глазах плавали те самые искорки, что свели его с ума в первый же день. Искренний интерес, неподдельное участие. — Расскажи, станет легче. «Легче?» — Макс едва не рассмеялся. О да, его не просто тревожит — его медленно пожирает изнутри этот абсурдный выбор. — Мне предложили работу. Хорошую, — голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды. — Но здесь… кое-что меня держит. И я не могу решиться. — Это что-то важное? — она наклонила голову, и каштановая прядь соскользнула на щеку. — Очень важное, — он сглотнул. — Но даже если я останусь, всё равно не смогу получить то, чего хочу.       Хочется вырвать из груди этот страдающий орган и кинуть его ей в ноги, чтобы растоптала и прекратила эти мучения. Потом он собрал бы его по осколкам голыми руками и попробовал склеить. Так должно быть проще — залечить рану, а не пытать себя. Но Мия не стала бы топтать его сердце. Она подняла бы его с пола, обернула в платок и вернула обратно со словами: «Береги, оно у тебя одно…» — Может, это просто не твоё? — она задумчиво кусала губу, подбирая слова. — Если бы это было по-настоящему важно… разве ты сомневался бы? — Наверное… — Макс опустил глаза. Каждое её слово било чётко туда, где больнее всего. — Ты классный парень, я уверена, что у тебя всё сложится отлично! — Мия вдруг оживилась, потянулась и неловко похлопала его по плечу, как делала это каждый раз, когда хотела подбодрить. — Главное — иди вперёд, ведь у тебя есть для этого все возможности.       Что-то с грохотом рухнуло у него внутри — последний мост, последняя надежда, последняя… Он даже не понял, что именно. Только почувствовал, как в груди образуется пустота размером с футбольный мяч. — Да, наверное, я так и сделаю. Спасибо, — он улыбнулся, и в этот раз гримаса получилась почти естественной.       Мия что-то ещё говорила, но Макс уже не слышал. В ушах звенело, а перед глазами плясали чёрные точки. Он лишь кивал, автоматически поддакивая, пока она, довольная тем, что смогла помочь, не скрылась за поворотом коридора. Только тогда он позволил себе опуститься на ближайший стул, достать телефон и наконец дать ответ…       И пусть это решение разобьёт его окончательно, зато наконец откроет глаза. Её он спасти не в силах, но себя… себя он ещё может попытаться вытащить из этого кошмара. Хотя бы попытаться.

***

      Последний день. Последний вздох. Последний шаг. Макс застыл перед зеркалом, вглядываясь в незнакомца по ту сторону. Всего три месяца назад он бы продал душу за этот момент освобождения, Теперь же… Теперь он видел лишь тень себя. Болезненный взгляд, без огня и былого задора, тёмные круги под глазами, впалые щёки и даже волосы, так понравившиеся ей, потеряли блеск. Это был не он — это жалкий, абсолютно незнакомый ему парень, которого истерзали чувства.       Макс просто полюбил так сильно, что воздух без неё казался горьким и вставал поперёк горла, перекрывая дыхание. И вот уже радужные пони не испражнялись в его голову, волшебный дурман кончился. Сейчас эта любовь стала его проклятьем. Появилось навязчивое желание напиться до беспамятства и найти покой на дне бокала. В одном из шкафчиков на кухне как раз завалялась початая бутылочка виски… Но ведь это не выход. Не спасут его ни алкоголь, ни сигареты, ни пустые крики и погром. Не существует панацеи от безответных чувств, и даже самые сильные обезболивающие не облегчат эти муки. И что же тогда ему делать?       Нужно собраться и понять, наконец, что пусто всё и неважно совсем. Ведь если помнит только один человек, то этого просто не было. Не было сотен их знакомств, не было глупой беготни по коридорам, не было всех разговоров, штруделя и звёзд, которыми они любовались вместе… Это всё только в его голове.       Но когда он уже взялся за дверную ручку, взгляд упал на запястье — четыре едва заметные полумесяца от её ногтей, оставленные в тот вечер на смотровой, а на ладони — шрам, который она так старательно перевязывала. Вещественные доказательства. Неопровержимые улики. Это было! Было на самом деле!       Вдруг Макс вспомнил про оставленный на кухонном столе блокнот, прошёл за ним и в который раз открыл последнюю страницу. «Макс. Помогает мне. Хороший парень, с ним весело». Вот и вся эпитафия их… чему, собственно? Не отношениям же, не любви. Просто одностороннему безумию, в котором только он один был пациентом. Ну уж нет. Поддавшись странному порыву, парень написал ниже пару строк, пару раз зачеркнул неподходящие слова и сунул блокнот в карман.       Сегодня он уйдёт. Сегодня всё закончится. Но сначала… сначала он должен увидеть её в последний раз. Хотя бы затем, чтобы понять — ради чего сломал себя.

***

      Стены. Эти бледно-зелёные стены, по которым он уже научился скользить взглядом, не замечая потёртостей и трещин. Затхлый запах старости и лекарств, когда-то резавший ноздри, теперь почти не ощущался — три месяца превратили его в незаметный фон существования.       Макс остановился у двери в зал отдыха, через матовое стекло угадывался её силуэт — Мия сидела, склонившись над шахматной доской, как и в день, когда она обыграла его пять раз подряд. Звук открывающейся двери заставил её вздрогнуть. Серые глаза поднялись на него — чистые, ясные, абсолютно чужие. — Привет, я Макс. Макс Фолл. — он старался сохранять голос спокойным, но пальцы мелко дрожали, когда он протянул ей блокнот. — Кажется, это твоё. — О, спасибо. — её брови дрогнули в странном подобии узнавания, будто где-то в глубине подсознания зашевелилось что-то знакомое. — Я Мия, приятно познакомиться. — И мне. — он почувствовал, как в углу рта дрожит мускул, выдавая фальшивую улыбку. — А ты… Навещаешь здесь кого-то? — Ну, наверное, можно и так сказать, да… — парень повторил её же слова из их первой встречи, и в груди что-то болезненно сжалось. — Знаешь, мне уже пора бежать, — добавил он, хотя всё в нём кричало, желая остаться. — Хорошо. Тогда… Пока? — в её голосе прозвучала лёгкая растерянность, будто что-то внутри не хотело отпускать этого незнакомца с грустными глазами. — Да, пока, Мия. — он произнёс её имя так, будто выдохнул последний глоток воздуха перед погружением.       Как бы ему не хотелось остаться, прижать к себе и больше никогда не отпускать, он не сделает этого. Макс уходит, а за спиной раздался шелест страниц — она листала блокнот. Вот сейчас её пальцы наткнутся на ту самую страницу… Но он не обернулся. Не смог.       Воздух сделался тяжёлым и липким, небо разразилось дождём, как и в тот самый первый день. Только сейчас уже осень. Надежды несбыточны, любовь безответна, а жизнь… Что ж, с ней ещё предстоит разобраться.       Запахнув плотнее кожаную куртку, парень вышел из дома престарелых, намереваясь больше никогда сюда не возвращаться. Разве что в глубокой старости, когда сам не будет ничего помнить и сможет спокойно смотреть на ту, которую имел неосторожность так крепко полюбить…

Спасибо, что научила ценить мгновения.

Я буду помнить за двоих. P.S. Навеки твой. Твой забытый друг. Твой новый знакомый. Макс Фолл.