Рисунки на моих руках...

—Убери нож, дорогая. Руки дрожат, не слушаются, но она упорно сжимает рукоятку до побелевших костяшек. Она решила. Её не переубедить. Пусть хоть в этом она будет права, будет особенной. Особенной для неё. Для всех. — Если ты думаешь, что это спасение, ты ошибаешься. Это не так. О, она знает. Ей никогда не освободиться. Никогда. Заперта и убита внутри. Навечно. Но ей и не нужна свобода. Она мечтает о блеске. О красках, смехе и улыбках. Тонет в сладких фантомных объятьях. Зачем свобода, если это всего лишь фантом? — Ты расстраиваешь меня. Ох, знала бы она, как эти слова бьют её. Сильнее сжимает нож, чтоб не дрогнула рука, чтоб страх ушёл. Чтоб чувство вины не так сильно грызло душу. Знает ведь, что потом сгорит от стыда. — Посмотри на меня? — Нет. — Нет. Нет. Потому что если посмотрит – больше не сможет отвести взгляд. А так хочется. Хочется тонуть, тонуть и тонуть. Если так подумать, хочется просто смотреть. Достаточно просто смотреть. Желать прикосновений, конечно, но смотреть будет достаточно. Потому что касаться страшно. Она не умеет быть нежной, потому что эти руки не могут быть такими. По ним течет магия, и она ее ненавидит. Трясти начинает сильнее даже от мысли. Магия только забирает. Это не чудо. Детские сказки про фей и волшебников – всего лишь сказки. Всё не так. Или просто у неё не так. Её не спрашивали, она не просила. Она молила. Но о другом. Тогда она была глупой. Ужасно глупой. Потому что хотела свободы и счастья. Дура. Какое ей счастье? Не заслужила. — Знаешь... — Не знаю. Она не хочет этого слышать. Не хочет слышать в её голосе жалость. И сочувствие. И меньше всего хочет слышать боль. И её и свою. Она чувствует её взгляд всем телом, и ей кажется, что это она тут читает мысли. — Пойдем. Заварю тебе чай. — Нет. — Да, милая. Нет, она сказала нет. Нет - значит нет. Она не станет делать этого. Она решила. Она решила. Она сделает. — Почему я не могу хоть раз сделать что-то для себя? Слова вырываются быстрее, чем она успевает подумать. Нож падает на пол, и она вслед за ним. Тело содрогается от рыданий, голос хрипит. Она ломается быстрее, чем можно было бы подумать. Рано. Слишком рано. Рано и унизительно. — Прости, прости... — Все хорошо, милая, все хорошо. Ты хорошая, ты такая хорошая. От этих слов становится хуже, она начинает задыхаться. Сильные руки сжимает её, теплые губы что-то шепчут на ухо. Она всем телом, всей душой, всем своим существом жмётся ближе, глубже. — Смотри на меня, смотри мне в глаза, милая. И она смотрит. Смотрит в два изумруда. Смотрит, и сразу теряется. Тонет. И задыхается сильнее. Это так красиво. Красиво до судорог. Прекрасно. Волшебно. Волшебно, как в тех самых детских сказках. — Дыши для меня, дорогая, хорошо? Дыши. Только дыши, моя хорошая. И она дышит. Старается. Трудно, сложно, страшно. Она кашляет, хватает ртом воздух, но ни на секунду не отводит глаз, не отстраняется. Она будет здесь, пока ее не прогонят. Пока не скажут, что она не годится, что она ненужная, неинтересная. Что она плохая. Что она недостойна. Это будет, точно будет, она уверена. Не сейчас, так потом. Так всегда. Она привыкла. — Ты моя, слышишь, девочка? Моя. И я не пущу тебя. Ты можешь ненавидеть меня, презирать, можешь злиться, но ты моя. — Никогда бы не смогла. Голос тише шёпота. Тихо так ,что она сама себя не слышит. Но это обещание. Данное этому месту, ей, себе, тишине, грому, слезам и ножу. Обещание принадлежать. Отдавать себя. Ей не нужна свобода, ей нужен этот плен. — Что? — Я люблю тебя. Нет, она не принимала таблеток. Не курила, не пила. Она в полном здравии ума, настолько, насколько может быть человек, пару минут назад искренне считавший, что умрет. Она осознает свои слова. Она говорит то, что думает. Потому что она желает этого. Желает. Либо все, либо ничего. — Я тоже люблю тебя, моя милая. — Что? По щекам всё ещё текут слёзы, тело всё ещё дрожит. Горло сухое, а в голове туман. Но она слышит эти слова и впервые в жизни не сомневается. Вот так просто довериться человеку. Поверить. Мгновенно. Без доказательств. Просто поверив. Она падает ей на грудь и рыдает, рыдает, рыдает. — Милая моя, солнышко лесное... Слова песни, тихий голос заглушают всхлипы. На мгновение воцаряет тишина. Пальцы путаются в волосах, губы касаются костяшек. — Где, в каких краях встретишься со мною... Русский звучит непривычно, но знакомо. Тепло и по-родному. Приятно. Дрожь начинает утихать, всхлипы реже, голова тяжелее. Мысли путаются, и она уже не может сосредоточиться ни на чем больше, кроме этого голоса. Песня незнакомая, язык незнакомый, но почему-то она понимает и знает всё. Чувствует. Душой и сердцем. — Милая моя, солнышко лесное... Где-то ,на задворках разума ,она думает, что решила не правильно. Что это не единственное. Что ей-то это и не нужно. Она мечтает, чтоб завтра ,когда она откроет глаза, это всё не исчезло, как жуткое наваждение. Мечтает, чтобы это была жизнь. Мечтает завтра прикоснуться. А сейчас она жмётся сильнее, утопая в её теле. А она поёт, и поёт. — Где, в каких краях, встретишься со мною.. Даже, если это - её посмертная галлюцинация, она готова умереть в ней. Там, где её так крепко прижимают к груди, где ей поют, где её любят. И она умрет, что-бы это было правдой. А пока время тянется, глаза закрываются, мир смыкается, а голос шепчет. — Милая моя...