Порочные увлечения

— Тебе не кажется, что они уже слишком взрослые для такого наказания? — А ведут себя как дети. Видимо, стоило сделать это еще давно, тогда бы сейчас не было проблем. Они с Цзян Чэном стоят на коленях в Храме Предков, но через приоткрытую дверь голоса госпожи Юй и дяди Цзяна слышны даже слишком хорошо. — Раньше ты никогда не просила наказания для Цзян Чэна. Что изменилось теперь? — Если ему недостает ума, чтобы не участвовать в затеях этого негодника, то именно такого он заслуживает. От ее слов Цзян Чэн опускает голову еще ниже. Хочется как-то подбодрить его, и Вэй Усянь осторожно дотягивается до его руки. На пожатие тот не отвечает, но и не отдергивает ладонь — уже хорошо. Идея действительно принадлежала Вэй Усяню, как почти все идеи такого рода, но сейчас ему неловко перед Цзян Чэном. Он не думал, что это может закончиться настолько неудачно. — Так ты их накажешь или даже этим придется заниматься мне? Стоят они так уже давно — дожидались возвращения дяди Цзяна, — и в этот раз время тянется особенно медленно, потому что госпожа Юй сразу сказала, какого бы наказания хотела для них. Слишком унизительно, Вэй Усянь предпочел бы кнут. — Хорошо, моя госпожа, если ты действительно считаешь, что это необходимо, я этим займусь. Вот и все. Отчасти Вэй Усянь чувствует облегчение — хочется, чтобы это поскорее закончилось, а ждать уже совсем невыносимо. И все-таки он невольно вздрагивает, когда дядя Цзян подходит к ним. — Все слышали? Идите со мной. Он не сердится на них, это видно, он вообще всегда спокойно относился к их проделкам, и сейчас бы спустил с рук, если бы не госпожа Юй. — Дядя Цзян, это и правда была моя идея, А-Чэн не виноват, — говорит Вэй Усянь, следуя на шаг позади него. — Его не за что наказывать. — Перестань. — Цзян Чэн дергает его за рукав. — Делали же вместе. Дядя Цзян оглядывается, кивает одобрительно. — Будущий глава клана должен быть готов отвечать и за своих подчиненных, — говорит он, и Цзян Чэн немного расправляет плечи. По крайней мере, дядя Цзян собирается пороть их сам, за закрытыми дверями. Больше никто не узнает, если не шуметь. А они шуметь не будут: Вэй Усянь хорошо знает Цзян Чэна и знает себя. Боль вытерпеть несложно, гораздо проще, чем стыд. Дядя Цзян пропускает их в один из небольших гостевых залов, закрывает за ними дверь. Здесь уже все подготовлено для наказания: низкий столик, пучки прутьев. Похоже, с ивы, растущей неподалеку от пристани, хорошее дерево, на него удобно залезать, есть подходящие ветки, чтобы сесть. Правда, теперь какое-то время нормально посидеть не получится. — Цзян Чэн, ты первый, — командует дядя Цзян. Он не рассказывает им об их вине, не призывает больше так не делать — кажется, ему тоже хочется покончить с этим как можно скорее. Цзян Чэну страшно, это видно по напряженной, слишком прямой спине, резким движениям, когда он подходит к столу и опускается перед ним на колени, рывками развязывает пояс и стягивает вниз штаны. Он подбирает полы халата, ложится грудью на стол, и Вэй Усянь понимает, что не хотел бы этого видеть, не хотел бы, чтобы это вообще происходило. Цзян Чэн не заслуживает такого унижения. — Я готов, — голос звучит глухо, но не дрожит. Вэй Усянь не уверен, что смог бы сейчас что-то сказать так же ровно. Стоя чуть в стороне на коленях, он вцепляется влажными пальцами в одежду и стискивает зубы, чтобы не закричать, как будто это его собираются бить. Ему хорошо видно, как прутья касаются белой кожи, оставляя бледно-розовые полосы, как поджимаются ягодицы Цзян Чэна и напрягаются сильные мышцы бедер. «Один», — мысленно произносит он. Розовых полос становится все больше, они перекрещиваются, наливаются краснотой. Вэй Усянь продолжает считать, не отрывая взгляда, как будто больше ничего вокруг не существует. Один из прутьев ломается, оставляет царапину, тут же набухающую каплями крови. Цзян Чэн шумно выдыхает — первый звук, который он издает за все время, — и Вэй Усянь вдруг ловит себя на мысли, что хочет стереть эти капли пальцем, а еще лучше — зализать, как случайную ссадину от тетивы или колючих кустарников, через которые иногда приходится пробираться во время охоты. Он как будто даже чувствует ее солоноватый привкус и не сразу понимает, что прокусил губу до крови. Он стыдится своих мыслей, но отогнать их не получается до самого конца. — Все, — говорит дядя Цзян, опуская измочаленные розги. Теперь ягодицы Цзян Чэна густо исчерчены рубцами от бледно-алого до темно-лилового. Вэй Усянь судорожно сглатывает и разжимает пальцы, все это время комкавшие подол халата. Сорок. Значит, его ждет столько же. Цзян Чэн поднимается тяжело и медленно, оправляет одежду и кланяется дяде Цзяну, а потом идет к месту рядом с Вэй Усянем. У него покраснело лицо и искусаны губы, но глаза сухие. Вэй Усянь надеется, что ему хватит сил перенести порку так же мужественно. Дождавшись приглашающего жеста от дяди Цзяна, он подходит, становится на колени и ложится грудью на стол, как это делал до него Цзян Чэн, но ничего не говорит, сомневаясь, что сумеет справиться с голосом. В любом случае, от того, готов он или нет, ничего не зависит. Гладкая лаковая столешница до сих пор теплая, сердце бьется уже как будто где-то в горле и кажется, что его стук слышно всем в комнате. Пока он раздевался, ему казалось, что тогда был самый унизительный момент, но теперь, ожидая наказания в этой позе и с голым задом, он понимает, что ошибался. Он почти рад, когда все наконец начинается, так проще хотя бы какое-то время не думать о своем позоре. Свист розги звучит угрожающе, но удар оказывается вовсе не таким болезненным, как он представлял. Розги жалят слабее, чем Цзыдянь, но их много, ощущения от них накладываются друг на друга, усиливаются, пока не становятся нестерпимыми. После полутора десятков ему уже по-настоящему больно. Он крепче стискивает зубы, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Невольно вспоминается, как поджимался от каждого удара Цзян Чэн. Теперь Вэй Усянь хорошо понимает, почему: все силы уходят на то, чтобы оставаться на месте, не ерзать и не пытаться закрыться, и это — единственное возможное послабление себе, от него становится немного легче. Мысли о Цзян Чэне тоже отвлекают, даже если представлять его покрытую рубцами задницу и искусанные губы, — и в голову снова начинают лезть всякие глупости. Только теперь, объединившись с болью от розог, они оказывают еще более сокрушительный эффект. Вэй Усянь чувствует, как у него встает: такой реакции он бы ожидал от рассматривания весенних картинок или трогая себя вечером перед сном, но точно не во время унизительного наказания. Он все-таки дергается, пытаясь свести ноги, и из-за этого при следующем ударе часть прутьев попадает между ягодиц — еще больнее, еще приятнее. По спине вверх пробегают мурашки, сквозь крепко сомкнутые зубы прорывается тихий всхлип. До этого он хотел, чтобы все закончилось быстро, теперь гораздо сильнее желание положить руку на член, сжать, провести по всей длине. И если бы он мог сейчас это сделать, то пусть бы все продолжалось: чередование резкой обжигающей боли во время удара и более глухой, ставшей привычным фоном, между ними, скольжение ладони по члену. Возможно, даже не своей, а, например, Цзян Чэна. У него красивые широкие ладони… Вэй Усянь пару раз хватает воздух ртом, пытаясь не закричать от дикой смеси мыслей и ощущений, наказание становится еще мучительнее. Если сначала приходилось сдерживать стоны боли, то теперь он боится, что в них будет слишком отчетливо звучать удовольствие. Он кусает губы и жмурится до цветных кругов перед глазами, надеясь, что дядя Цзян прекратит раньше, чем он кончит. Со счета он давно сбился. Когда новая вспышка боли не приходит, и над головой звучит короткое «Все», не сразу может поверить, а поверив — просто лежит, собираясь с силами, чтобы встать, кажется, гораздо дольше, чем Цзян Чэн. И поднимается более неловко, старательно одергивает одежду, чтобы скрыть крепко стоящий член, пытается незаметно утереть заплаканное лицо рукавом. И только потом кланяется дяде Цзяну. Колени дрожат, по лбу катится пот и он уверен, что выглядит слабаком, которого далеко не самая серьезная порка способна довести до такого состояния — если не знать о чем он думал во время нее и про никак не желающее уходить возбуждение. Если знать — выглядит извращенцем. Он даже не уверен, что из этого позорнее. Наверное, все-таки первое. — Держи, думаю, вам понадобится. — Вэй Усянь смотрит недоверчиво на коробочку с цветком лотоса на крышке, в каких обычно хранят лекарственные мази, и дядя Цзян почти всовывает ее ему в руки. — Вы и так достаточно наказаны. — Спасибо, — говорит он, и Цзян Чэн присоединяется к его словам. Пока они идут по коридору, Вэй Усянь искренне надеется, что они никого не встретят — по их лицам и нарочито ровной походке сразу будет понятно, что происходило в той комнате. Хотя, наверняка, и так уже знают: запоздало приходит мысль, что кто-то же готовил розги, возможно — слышал, как кричала на них госпожа Юй. А то, что в Пристани Лотоса знает несколько человек, рано или поздно становится известно всем. От этого снова накатывает утихший было стыд. Комната Цзян Чэна ближе, и они, не сговариваясь, сворачивают туда. Едва закрыв за собой дверь, Вэй Усянь длинно стонет и осторожно ощупывает через слои одежды пострадавший зад. Вообще-то все-таки больно. Цзян Чэн неподвижно стоит у двери, и, нашарив в рукаве коробочку с мазью, Вэй Усянь предлагает: — Ложись, я намажу. А потом ты меня. — Но Цзян Чэн только крепче держится за пояс. — Я сам. — Брось, самому неудобно. Да и что я там не видел? — говорит, не подумав, а сообразив, как это прозвучало, чувствует, что краснеет. Да уж, сегодня он видел слишком многое. — Я не в этом смысле... — Дурак. — Цзян Чэн фыркает, но немного расслабляется и руки от пояса убирает. Он тоже выглядит смущенным, и, присмотревшись, Вэй Усянь вдруг догадывается, в чем дело. — Ты тоже возбудился от порки? Не волнуйся, это нормально. Я слышал, что такое бывает, — утешает его Вэй Усянь. На самом деле, не слышал, но какая разница. Но Цзян Чэн отклоняет его попытку. — Я возбудился от того, что пороли тебя. — Он смотрит с вызовом, словно решился разом разрубить этот узел и теперь готов к любой реакции — злости, обиде, осуждению. — О… — Вэй Усянь не знает, что ответить на это признание. Но, если на то пошло, его мысли во время порки тоже были недостаточно невинны. — Думаю, это тоже… нормально? Вэй Усянь привык, что обычно это он совершает безрассудные поступки, а Цзян Чэн присоединяется к нему, но в этот раз тот успевает первым: кладет ладони на плечи, одним движением притягивает к себе и целует — и теперь его очередь последовать за ним. Они не сразу находят правильное положение, сталкиваются носами, пытаясь прижаться еще теснее, но когда находят, получается очень хорошо. Они словно ныряют в теплую воду, глубоко, насколько хватит дыхания, и выныривают тоже вместе. — Здорово. — Вэй Усянь трогает губы языком. — Давай еще раз. От ласки у него встает так же, как совсем недавно от боли, не получившее желаемого тело отзывается сразу. Но теперь ничто не мешает продолжить, дойти до разрядки. Он тянется к поясу штанов Цзян Чэна, пробирается под верхнюю одежду к завязкам — делает все медленно, давая тому возможность остановить его, если не захочет. Но Цзян Чэн не останавливает. Наоборот, спустя короткое время отвечает тем же. Когда его руки наконец касаются члена — именно такие большие и сильные, как представлялось, Вэй Усянь, не удержавшись, тихо всхлипывает. Цзян Чэн вдруг замирает, смотрит на него недоверчиво. — Только не говори мне, что ты прямо тогда… — Ага. — Да что ты за человек! — возмущается Цзян Чэн, не переставая водить рукой по его члену. — А сам-то? — Вэй Усянь усмехается и сжимает его чуть крепче, проводит пальцами по головке, и Цзян Чэн судорожно выдыхает. У него член потолще, хотя длина вроде бы такая же, в таком положении приходится неудобно выворачивать руку, чтобы обхватить его, но то, как он реагирует, стоит приложенных усилий. Они ласкают друг друга так, как привыкли трогать себя, путаются в полах одежды и пытаются найти общий ритм, и то, что поначалу напоминает соревнование, превращается в слаженное, общее на двоих удовольствие. В последний момент Цзян Чэн заводит свободную руку ему за спину, и Вэй Усянь не успевает сообразить, что он собирается делать. Цзян Чэн сжимает ягодицу совсем слабо, но сейчас любое прикосновение кажется слишком чувствительным. Он выплескивается, пачкая одежду Цзян Чэна, сжимая в зубах ворот его халата, чтобы не закричать от яркого, острого наслаждения. А чуть придя в себя, в несколько движений доводит до него и Цзян Чэна. Они так и стоят, цепляясь друг за друга и пытаясь отдышаться, пока Вэй Усянь не предлагает: — Пойдем на кровать? Тело вялое и расслабленное, кажется, что сил нет даже пошевелиться, но, едва успев лечь, он приподнимается, опираясь на локоть, и смотрит на Цзян Чэна. — Мне понравилось. Я бы хотел и дальше заниматься этим с тобой. — Цзян Чэн удивленно моргает и начинает краснеть. — Не обязательно каждый день, можно иногда. — Кто вообще говорит такие вещи?! — Ну а что? Тебе же тоже понравилось, я видел. — Цзян Чэн только отмахивается безнадежно, но это он всегда так. — Кстати, о чем ты думал, пока смотрел, как меня наказывают? — Цзян Чэн сердито сопит и не отзывается. — Тоже хотел меня выпороть? — Так и будешь теперь дразнить?! — наконец взрывается он, пихает кулаком в плечо. — Я не дразню. Если это будешь ты, я согласен. — От этой мысли снова бросает в жар. Да, пожалуй, он тоже этого хочет. Но не в ближайшее время. Когда-нибудь. — Только не так больно, договорились? — Посмотрим, как будешь себя вести. — Цзян Чэн усмехается, но в его взгляде мелькает любопытство и желание, и Вэй Усянь уверен: он сделает все, как надо, им обоим понравится. — А теперь все-таки возьми мазь и намажь меня, раз уж сам не хочешь. А то нам еще на ужине как-то сидеть. Стыд окончательно уходит — в конце концов, эту цену стоило заплатить. Вэй Усянь не жалеет ни о чем.