Порочные увлечения

Вэй Усянь устроился рядом, вертится, болтает ерунду — в общем, ведет себя, будто ничего не произошло. Так и не скажешь, что весь день был сам не свой, с тех пор, как матушка упомянула розги. Он легко и беззаботно принял то, о чем Цзян Чэн не решался спросить последние несколько месяцев, ответил на поцелуй и захотел большего — и это было вполне в его духе. Но страх не был. А то, что видел сегодня Цзян Чэн, возвращаясь на место после своего наказания, больше всего напоминало страх. Побледневшее лицо, широко распахнутые темные глаза — точно так же он выглядел, услышав неподалеку собачий лай. До этого Цзян Чэн злился, пусть и старался не показывать: на Вэй Усяня за то, что снова втянул их в неприятности, на себя — что опять повелся на его подначки. Но в тот момент злость ушла окончательно. — Ладно, давай сюда свою мазь. Не свою, мазь дал им отец. Если бы не он, Цзян Чэн вряд ли бы даже подумал о том, чтобы как-то облегчить боль, раз уж заслужил. Вэй Усянь снова вытаскивает из рукава коробочку, протягивает ему, а потом подбирает полы халата, чтобы не мешали, как уже делал, обнажаясь перед поркой. Только тогда у него подрагивали руки, и ягодицы не были исчерчены вспухшими рубцами. Цзян Чэну кажется, что он теперь не сможет смотреть на него — и не вспоминать. Дождавшись, пока Вэй Усянь наконец уляжется, положив подбородок на сложенные перед собой руки, он зачерпывает пальцем мазь, дотрагивается до самого яркого рубца. Можно просто намазать сплошным слоем, все равно их много — но хочется прикоснуться к каждому. Тем более, что теперь не надо притворяться, будто он делает это только чтобы помочь, что сам не получает удовольствия от прикосновений. — Щиплет. — Вэй Усянь тут же начинает ерзать и ныть. Это на него похоже, и означает только то, что все в порядке: в действительно серьезных случаях он не жалуется. Тем более странно, что его испугала порка — оно, конечно, было больно, но не настолько. Цзян Чэна гораздо сильнее ранило то, что он снова разочаровывает родителей. Вэй Усяня же, судя по его обычному поведению, такое беспокоить не могло. Да и не первый раз ему достается, пусть и не так. — Даже тут немного потерпеть не можешь! — А что, тогда было очень заметно? — Он опять опирается на локоть, устраивается вполоборота. — Шутишь? Да ты вертелся, как уж на сковородке! — Вэй Усянь таращится на него, краснеет, и для закрепления успеха Цзян Чэн добавляет: — И плакал! — Я не плакал! — А то я не знаю, как ты выглядишь после того, как плачешь! У тебя нос покраснел. Вэй Усянь ощупывает нос и вздыхает. — А я о тебе думал. В смысле, во время порки. О том, как ты хорошо держался. — Цзян Чэн фыркает, но чувствует себя польщенным. Во время наказания он изо всех сил старался не показывать своей боли, доказать, что он достоин — слова отца о будущем главе клана и то, что вызвал его первым, придавали сил. А вот наблюдавший за всем этим Вэй Усянь наоборот мешал, не помогала даже мысль, что следом придет и его очередь, а значит, они в равных условиях и стыдиться незачем. Он смотрел, Цзян Чэн даже не сомневался, подозревал, а позже и убедился, насколько хорошо все было видно с того места, где тот сидел. Иногда ему казалось, будто он физически чувствует на себе этот взгляд — отчаянный и потому особенно внимательный, — и тогда он зажимался еще сильнее. Хотелось то ли прикрыться, то ли, наоборот, подставиться под него. — Ну, это вначале, потом думал о том, как тебе идут следы от розог, — продолжает развивать свою мысль Вэй Усянь, и вот к таким признаниям Цзян Чэн уже не готов. — Не хочу ничего об этом знать. Но, конечно, он не замолкает. От его бесстыдства горят уши и снова, несмотря на недавнюю разрядку, становится жарко в паху. Цзян Чэн продолжает бездумно поглаживать воспаленный рубец, хотя мази на пальце давно уже не осталось, и слушает. — А еще у тебя кровь выступила, и мне захотелось слизать ее. — Вэй Усянь задумывается ненадолго, снова чешет нос. — Да и сейчас хочется, в общем-то. — Он смотрит весело, улыбается, и поначалу Цзян Чэну кажется — опять выдумывает. Но, похоже, все-таки нет: за шутливым тоном чувствуется едва заметное смущение и вполне искреннее желание. Значит, правда думал и хочет. Рука дергается, проводит по рубцу с большим нажимом, чем он собирался, и Вэй Усянь морщится. — Цзян Чэн, вот почему ты со мной такой жестокий? — Он с осуждением качает головой — и вот это уже выглядит явным притворством. — Потому что кто-то слишком много болтает! Цзян Чэн давит ему на плечи, разворачивая обратно и укладывая, но Вэй Усянь и сам не сопротивляется. Смеется только. У него кровавых царапин тоже хватает. Сам виноват: если бы лежал спокойно, было бы меньше, а так прутья попадали не всегда удачно. Цзян Чэн зачерпывает еще немного мази, поочередно проводит по нескольким следам от ударов, пришедшихся на бедра. Они ярко-красные, ощущаются под пальцами вспухшими горячими полосами. После слов Вэй Усяня не отпускает мысль, что облизать их, почувствовать солоноватый вкус крови было бы приятно. Теперь Цзян Чэну даже странно, что сам не подумал об этом. Хотя и без того мыслей хватало. С самого начала, пытаясь устроиться на коленях так, чтобы не касаться болезненно чувствительной кожи ни пятками, ни даже одеждой, Цзян Чэн, не отрываясь, смотрел, как Вэй Усянь молча готовится, а потом ждет наказания, казалось, мог разглядеть пробежавшую по еще невредимому телу дрожь, когда его первый раз коснулись прутья. Ощущения оказались слишком сильными — настолько, что Цзян Чэн на секунду закрыл глаза, пережидая. Он не предполагал, что ему настолько понравится. Наказание Вэй Усяня стало для него удовольствием. Это было неправильно, нехорошо, но он продолжал следить за каждым новым взмахом розог в руке отца, замечал каждую прочерченную ими полосу и испытывал совсем не те эмоции, которые был должен. Теперь он смазывает их именно в том порядке, в котором они были нанесены — касается осторожно, ласково, не жалеет мази. Цзян Чэн хорошо помнит момент, когда во время порки лежавший до этого спокойно Вэй Усянь вдруг дернулся, и прут, соскользнув, ссадил кожу, — и как в ответ его собственное возбуждение, нараставшее постепенно, вспыхнуло огнем, заставляя плотно сдвинуть ноги. Сейчас желание не настолько сильное, но это временно. Капли крови уже стерлись об одежду, и ссадина немного подсохла, но Цзян Чэн все-таки наклоняется к ней, широко проводит языком по всей длине. — Кажется, ты занимаешься чем-то не тем, — тянет Вэй Усянь насмешливо и заинтересованно, мышцы под рукой коротко напрягаются и снова расслабляются. — А мне потом дашь попробовать так же? — Лежи пока. Я еще не закончил. — Подумав, Цзян Чэн все-таки отстраняется и продолжает смазывать рубцы мазью: раз уж Вэй Усянь собирается дать себя выпороть, то шанс зализать следы еще будет. Тогда они будут оставлены его собственной рукой, так будет значительно лучше. Цзян Чэн щурится, представляя, как это будет хорошо, и все-таки кладет коробочку с мазью рядом на постель, тихо пробирается освободившейся рукой под одежду и опускает ее на свой член. Главное, чтобы Вэй Усянь не заметил, а то ведь засмеет. Похоже, мазь действует — по крайней мере, тот выглядит он более расслабленным и теперь не жалуется, только иногда довольно вздыхает. Странно, что он так реагирует. У Цзян Чэна тоже до сих пор все ноет и дергает, приходится приподниматься, чтобы не касаться задницей постели — но это терпимо. Даже во время порки ощущения можно было выдержать. Поэтому когда, стоя на коленях и глядя, как розги продолжают полосовать уже и без того покрасневшие ягодицы, Цзян Чэн вдруг услышал отчетливый всхлип, он растерялся. Ему же не могло быть настолько больно? Цзян Чэн набирает побольше мази и проводит по длинному рубцу, спускающемуся наискосок. Это теперь понятно, что стонал Вэй Усянь не от боли — услышав те же звуки позже, уже в этой комнате, пока они неловко касались друг друга, Цзян Чэн узнал их сразу. Вэй Усянь стонал от удовольствия. Узнает он и сейчас, когда тот вдруг вздыхает слишком громко и протяжно, нетерпеливо ерзает, приподнимая бедра. — Что, опять? — уточняет, заранее зная ответ. — Ты слишком приятно трогаешь, — Вэй Усянь не оглядывается, но отвечает сразу. — Долго еще? — Нет, почти закончил. Осталось действительно немного, Цзян Чэну даже жаль, что так быстро — разглядывать вблизи и трогать следы от порки ему тоже понравилось. И все же, такого острого возбуждения, как во время нее, достигнуть не получается. С этим могли сравниться только ощущения, пока он выплескивался в сжимавшую его член ладонь Вэй Усяня. Тогда можно было почти не сдерживаться, не думать, как он выглядит со стороны и не очень ли заметна недостойная реакция на наказание. Тогда он узнал, что теперь можно все, Вэй Усянь тоже не против. И все же Вэй Усянь был не совсем прав: мысль о том, что это он мог быть на месте отца, наносить размеренные удары по иссеченным ягодицам, вырывая новые всхлипы и мелкую дрожь, пришла к Цзян Чэну почти в самом конце. Чувство вины вспыхнуло еще ярче, возбуждение стало невыносимым настолько, что пришлось всем весом сесть на пятки, чтобы боль уняла его хотя бы немного. Не то чтобы это сильно помогло. Вряд ли это правильно — возбуждаться от того, что близкому человеку причиняют боль, хотеть делать это самому. Но Вэй Усянь сказал, что это нормально — неуверенно, но без осуждения, — ответил на его поцелуй, сам предложил, чтобы Цзян Чэн его выпорол. И ему это тоже нравится. Ощущение неправильности постепенно исчезает, уже почти не беспокоит. — Все, больше ждать не могу. — Цзян Чэн едва успевает вытащить руку из-под полы, когда Вэй Усянь вдруг оборачивается к нему. Но тот все равно догадывается: переводит взгляд с влажной от смазки руки на разворошенную одежду и смеется. — А я думаю, почему тебя не слышно совсем. — Его халат тоже отчетливо топорщится в паху, и, похоже, именно поэтому он не настроен долго дразнить. — Раздевайся. — Зачем? — Цзян Чэн непроизвольно хватается за собственную одежду, глядя, как быстро Вэй Усянь избавляется от своей. — Все равно придется переодеваться, а так будет удобнее. — Он пожимает голыми плечами, тянется к открытой коробочке с мазью. — Давай я тебе тоже помогу, а потом… ну, в общем, еще раз помогу, но по-другому. И в такие моменты не может без своих дурацких шуток. Цзян Чэн закатывает глаза, но все-таки развязывает пояс, раздевается. Изгвазданная одежда и правда выглядит неподобающе. — Помогать с мазью не надо. — Почему? Я быстро. Стоит у них обоих, и отвлекаться надолго действительно не хочется, но дело не только в этом. Вэй Усянь все равно не поймет, и Цзян Чэн не хочет объяснять. — Незачем. Меня не беспокоит. Какое-то время Вэй Усянь как будто сомневается, потом все-таки кивает. — Ладно. Тогда дай мне хотя бы облизать. — Цзян Чэн теряется от неожиданности и не сразу находит, что на это ответить. — Ты обещал. Цзян Чэн не помнит, чтобы обещал такое, но вполне понимает его желание. Он ложится на живот, и Вэй Усянь тут же придвигается ближе, кладет ладонь на поясницу, невесомо поглаживает, прежде чем наклониться и дотронуться языком. Пробовать на вкус чужие рубцы было интересно, но самому чувствовать это оказывается еще лучше. Цзян Чэн жалеет, что не может прямо сейчас снова прикоснуться к себе. Язык у Вэй Усяня горячий и мокрый, и очень юркий. Он пробегает торопливо, оставляя за собой быстро остывающую влажную полосу, дыхание щекочет кожу. Кажется, он тоже собирается проследить каждый оставленный розгами след. Возможно, смотрел не менее внимательно и тоже все запомнил. Цзян Чэн приподнимает бедра, когда затвердевший член начинает ощутимо упираться в постель, и Вэй Усянь тут же подсовывает под него руку, дотягивается и сжимает именно так, как хотелось. Теперь приходит очередь Цзян Чэна стонать — и он решает не сдерживаться, пусть тоже послушает. И тот слышит: замирает ненадолго, восхищенно присвистывает. — Какой ты! — говорит и снова касается зада языком, прочерчивая следующую линию. — Я не знал. Ты же всегда молчишь. — И еще одну. — Мне нравится тебя слышать. Он чередует слова с касаниями языка, водит кулаком по члену так приятно, что Цзян Чэн готов не обращать внимания на ту чушь, что он несет. И даже когда он все-таки останавливается, укладывается на боку рядом и теснит, заставляя тоже развернуться лицом к нему, Цзян Чэн чувствует себя настолько расслабленно и хорошо, что позволяет ему делать, что угодно. — Давай вместе, как в прошлый раз? Разглядывая Вэй Усяня сейчас, Цзян Чэн невольно вспоминает, как тот выглядел, когда поднялся на ноги после порки. Почти также: раскрасневшийся, встрепанный, со сбившимся дыханием. Только гораздо более смущенный и менее довольный. Сейчас он так близко, что, чуть наклонившись вперед, Цзян Чэн прижимается членом к его, трется, и Вэй Усянь стонет громче, повторяет за ним. — Да, так даже лучше. — Он притирается вплотную, и от каждого его движения тело словно окатывает жаром. Сложно сказать, кто из них первым додумывается обхватить оба члена сразу — наверное, одновременно, сталкиваясь руками, больше мешая друг другу, чем помогая. Но это уже и не важно, слишком близко они оба подошли к пику, многого и не нужно. Без одежды оказывается и правда гораздо лучше. Вэй Усянь опять лезет целоваться, обнимает рукой за плечи и наваливается горячей тяжестью, и Цзян Чэн совсем не против. Семя снова заливает руку и живот, но в этот раз Вэй Усянь отстраняется почти сразу. — Слишком жарко, — поясняет он, хотя Цзян Чэн не спрашивал. Он расслабленно падает на спину, но тут же кривится и перекатывается на бок. — И есть хочется. Так, что, кажется, меня уже не пугает мысль идти в общий обеденный зал. Зря он напоминает. Обед, который по-своему тоже часть наказания: возможность для матушки убедиться, что они получили свое и все поняли. Цзян Чэн не уверен, что настолько голоден, но идти все равно придется. Теперь ему даже странно, что Вэй Усяня это не смущает. И Цзян Чэн все-таки спрашивает о том, что удивляло его весь день: — Что с тобой сегодня было? Ты ведь боялся. Он ждет, что Вэй Усянь будет отрицать — признавать такие вещи сложно. Но тот кивает. — Это унизительно, — говорит он тихо. Надо же, все-таки можно его чем-то смутить. — Хуже, чем порка кнутом — там хотя бы по спине. — Не особо большая разница. — Большая. Значит, снова какие-то глупости, как с собаками. От этого спокойнее. Цзян Чэну не нравится мысль, что Вэй Усянь может чего-то бояться всерьез. — И все-таки ты согласен, чтобы я тебя выпорол? — Конечно. Это совсем другое. — Он оживляется и смущенным больше не выглядит. Но так привычнее. — И я тогда еще не знал, что мне понравится. — Только не говори, что теперь будешь специально нарываться на наказание. — Не буду, у меня же есть ты. Понятно, что есть, и раньше был. Да и речь сейчас не совсем о том. Но Вэй Усянь улыбается слишком широко и радостно, и поэтому от его слов Цзян Чэну приятно и слегка неловко. — Уже пора, или полежим немного? — спрашивает он, чтобы перевести тему. — Полежим. — Вэй Усянь снова закидывает на него руку, и Цзян Чэн тоже приобнимает его в ответ. И становится совсем хорошо.