Порочные увлечения

Цзян Чэн все-таки доносит Вэй Усяня до начала тропы, ведущей к источнику. Пошел бы и дальше, но разрешения у Лань Сичэня они спросили только для Вэй Усяня, да и нечего вроде бы Цзян Чэну там делать. Тем более что слезает с его спины и идет по тропинке к источнику Вэй Усянь довольно уверенно, как бы ни жаловался совсем недавно. Поэтому Цзян Чэн возвращается в комнату, сначала читает, потом, когда надоедает, просто думает. Наказания в Облачных Глубинах не ограничиваются переписываниями правил. Знал об этом и раньше, но почему-то не думал, что их это затронет. Надо было не засиживаться на всю ночь и не отправлять Вэй Усяня за вином: сразу было понятно, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Цзян Чэн утыкается лицом в постель и злится на себя. Наверное, можно сходить к Не Хуайсану, но останавливает мысль, что Вэй Усянь может вернуться раньше. До отбоя остается не так много времени, а развлекаться сегодня всю ночь не хочется, и так уже доразвлекались. Приходит Вэй Усянь только через несколько часов, выглядит вроде бы бодрее. — И как источник? — Холодный. — Он пытается пожать плечами и сразу морщится. — Да я не про то. Помогло? — Ага, уже получше. Но замерз. Он снимает верхнюю одежду, не наклоняясь, стаскивает с ног сапоги, по очереди прижимая носками задники: сначала носком второго сапога, потом пальцами уже разутой ноги. Не зря Цзян Чэну казалось, что обувь ему немного велика, но раз устраивает, пусть так и ходит. Цзян Чэн чуть отодвигается к стене, похлопывает по освободившемуся месту на кровати. — Иди ко мне. Вэй Усянь широко улыбается. Наверняка бы все равно полез, но когда Цзян Чэн его зовет сам, всегда радуется. Он ложится рядом на живот, довольно вздыхает. Судя по тому, как смотрит, спать пока не собирается. Накинутая, похоже, на мокрое тело рубаха до сих пор чуть влажная, штаны и вовсе мокрые насквозь. Они наверняка холодные, как источник, где он побывал. — Снимай. Не согреешься же так. — Неохота вставать. Давай ты сам? Первый порыв обругать его за лень проходит почти сразу, и Цзян Чэн все-таки помогает. Видимо, сегодня просто день такой. Вэй Усянь приподнимается, чтобы он смог стащить липнущие к ногам штаны, вытаскивает руки из рукавов. Волосы у него тоже мокрые, и это напоминает о доме и лотосовых прудах, где так хорошо в жаркие дни. В Облачных Глубинах жарко не бывает, а вода в источнике совсем не такая: волосы тоже холодные, в них не чувствуется привычного илистого запаха. Цзян Чэн отодвигает их в сторону, пусть сохнут, и разглядывает его спину. Длинные синяки, более темные там, где они пересекаются, немного ссадин, но отеки уже спали. Полезный источник. — Что ты там делаешь? — Вэй Усянь пытается оглянуться. — Не мешай, дай посмотрю. — Цзян Чэн осторожно ощупывает его, чтобы убедиться, что все в порядке. — Только посмотришь? — Не только. Лежи спокойно. Он и правда до сих пор холодный. Цзян Чэн наклоняется ниже, касается спины губами, пробует кончиком языка. Ссадины не соленые, уже подсохшие и быстро заживут, синяки продержатся подольше, но тоже ничего серьезного, на тренировках и посильнее прикладывались. Вэй Усянь слегка ерзает под его прикосновениями, хихикает. — Что? — Щекотно. Цзян Чэн присматривает неповрежденное место поближе к шее и несильно прикусывает. — Так тебе и надо. — Ну Цзян Чэн, я для вас же старался! Цзян Чэн продолжает покусывать и облизывать, щекотать дыханием, пока Вэй Усянь не начинает извиваться под ним, изо всех сил сдерживая смех, а тогда садится к нему на задницу, придавливая. Ногам тоже досталось, и на них он старается не налегать. — А когда дразнил Лань Ванцзи? И позорился перед всеми? Что-то в Пристани Лотоса во время наказания ты так не дергался и не орал, как сегодня. — Сравнил! Там же были ты и дядя Цзян, а здесь Лани с их глупыми правилами. Странный он, Цзян Чэн наоборот больше бы стыдился наказания от другого клана и позора, о котором знают все. Цзян Чэн прижимается лбом к его затылку, охлаждает горящую голову. — Я не хочу, чтобы тебя бил кто-то другой. Мне не понравилось. — Вот и скажешь это в следующий раз госпоже Юй, когда она достанет свой кнут. — И самому вместо тебя получить? Нет уж. Вэй Усянь тихо смеется. От возни и близости обнаженного тела, как всегда, приходит желание. Цзян Чэн сдвигается чуть ниже, притирается пахом к ягодицам. Не столько намекая, сколько потому, что так приятно. Но Вэй Усянь чуть подается навстречу. Цзян Чэн снова наклоняется к его шее, но больше не кусает, целует мягко, продолжая тереться об него. В одежде неудобно, она мешает чувствовать всей кожей, и Цзян Чэн, ругаясь, скатывается одним движением с кровати, раздевается нетерпеливо, путаясь в плотной ткани, а потом ищет припрятанное масло, надеясь, что там осталось достаточно. Оставшись в одной нижней рубахе, на секунду задумывается, а потом стаскивает и ее тоже. Это глупо, но сейчас слишком хочется именно такой близости, не ограниченной ничем. Вэй Усянь наблюдает за ним, щурится насмешливо и весело, но даже это сейчас не раздражает. Цзян Чэн забирается обратно, вжимается членом между голых ягодиц, нависает над Вэй Усянем и счастливо выдыхает. Невыносимо тянет лечь сверху и прижаться теснее, но так пока нельзя, причинять сегодня ему боль он не хочет. Хочет, чтобы ему было хорошо и приятно без боли. Растягивает его скользкими от смазки пальцами Цзян Чэн тоже медленно и осторожно. Пусть для этого и приходится все-таки слезть с него и сесть рядом, неудобно выворачивать руку, вставляя под непривычным углом. — Может, мне как-нибудь помочь? — спрашивает Вэй Усянь, но Цзян Чэн отказывается. — Позже. Когда он лежит так, ягодицы сомкнуты, и пальцы входят труднее, неглубоко, но Цзян Чэн не спешит сейчас и не собирается торопиться потом, поэтому скорее смазывает, чем растягивает. Наверное, так движение внутри ощущается отчетливее: Вэй Усянь уже дышит чаще, иногда хватается пальцами за изголовье — вцепится ненадолго и снова отпустит, роняя руки на постель. Цзян Чэн решает, что пора, когда он вдруг тихо стонет, сжимает пальцы внутри себя чуть сильнее. Вэй Усянь приподнимается на колени и упирается в постель локтями, пока Цзян Чэн берет побольше масла в ладонь и проводит ею по члену. Кровати в Облачных Глубинах тверже, чем дома, но Цзян Чэну все равно иногда кажется, что они уже успели промять их за то время, что находятся здесь. И опасается даже думать, как они будут выглядеть к их отъезду. Цзян Чэн устраивается позади Вэй Усяня и по привычке едва не давит ладонью на лопатки, чтобы прогнуть сильнее — не потому что это действительно нужно, а чтобы почувствовать его полностью своим, — но вовремя останавливает руку. Вместо этого подхватывает его под живот. — Одеяло подложить или так постоишь? — Так. — В его голосе отчетливо слышно удивление, и это понятно: обычно их обоих не беспокоят такие мелочи, как удобство. Но обычно они спешат, чтобы успеть все и сразу, пьют удовольствие большими глотками, вжимаясь друг в друга сильно и жадно. Сегодня Цзян Чэн хочет иначе. Он прижимается к входу, надавливает, постепенно усиливая напор, а оказавшись внутри, уже не торопится, растягивает его собой и заполняет, запоминает собственные ощущения от того, как член медленно погружается в жар и тесноту его тела. Слишком медленно, он знает, но когда Вэй Усянь привычно пытается двинуть бедрами назад, чтобы насадиться разом, удерживает, просит: — Не надо. Я не хочу спешить. — Ладно. Вэй Усянь опускается ниже, ложится грудью на постель и снова вплетает пальцы в резное изголовье. И больше не торопит, принимает тот темп, который нужен Цзян Чэну. Напряженные бедра дрожат все заметнее, пока он входит. Когда пах наконец прижимается к ягодицам, оба выдыхают: Цзян Чэн — от ощущения близости, Вэй Усянь — кто его разберет, от чего. Цзян Чэну на миг кажется, что так бы и остался, слившись и не разделяясь, но потом он начинает двигаться и становится даже еще лучше. Медленно, как собирался, все равно не получается: пока член входит с трудом, сохранять осторожность легко, но едва тело Вэй Усяня расслабляется и принимает, начинает хотеться больше и быстрее. Цзян Чэн снова наклоняется над ним, упирается руками в постель, все еще начинает движение плавно, но в последний момент вбивается рывком до упора, словно впечатывая себя в Вэй Усяня, и слушает его короткие резкие выдохи. Цзян Чэну жарко. Только в такие моменты в Облачных Глубинах ему и бывает жарко, неудивительно, что они здесь все такие замороженные. Может, потому и запрещают такой способ согреться, иначе растают. Он и сам как будто плавится от жара, пот капает со лба на так и не высохшие волосы Вэй Усяня, влажные ладони скользят по постели. Цзян Чэн наклоняется еще ниже, почти касаясь, но не ложась, чувствуя как напрягаются все мышцы. — Почему ты сдерживаешься? — шепчет Вэй Усянь. — Я не рассыплюсь, со мной все хорошо. Цзян Чэн не знает, как объяснить ему, что дело совсем не в этом. Он теперь и сам не уверен. Он не прижимается, не подминает под себя, как тоже хочется, но все-таки ускоряется, берет все, что ему отдает Вэй Усянь, а потом кладет ладонь ему на член и тоже делится с ним тем, чем может. Пальцы, вплетенные в изголовье теперь как будто намертво, чтобы удержаться, стискивают дерево до побелевших костяшек. Вэй Усянь зажимается, изливаясь в его руку и на его кровать, и Цзян Чэн в несколько последних рывков присоединяется к нему. Хочется лечь, и Цзян Чэн падает рядом. Они лежат в сырой постели, и Цзян Чэну кажется, будто его держит, слабо колыхаясь, речная вода. Вэй Усянь поворачивает к нему голову, придвигается ближе. Губы у него искусаны, и теперь Цзян Чэн понимает, почему он молчал. Не уследил, все равно боль. Цзян Чэн проводит по ним языком, и Вэй Усянь улыбается ему. — Что с тобой сегодня? — Ничего особенного, не обращай внимания. — Ну, раз ты так говоришь, — тянет он насмешливо, но ласково трется носом о его шею и больше ничего не спрашивает. Цзян Чэн осторожно прижимает его к себе и тонет в переполняющей его нежности.